А.  Н.  Гиляров

 

Философия

в ее существе,  значении

и истории.

Ч. 1. 

Изд.  2-е

Киев: Книгоиздательство И. И.  Симоненко, 1918

 

 

Предисловие

 

Первое издание «Руководства» вышедшее в конце июля 1916 года, было распродано в несколько недель. К следующему приступили  в октябре того же года. Не смотря на старания издателя ускорить печать, она, по причинам, вызванными текущими событиями, продвигалась медленно, с задержками и перерывами. Уступая соображениям внешнего свойства, пришлось разделить книгу на две части и выпустить пока первую часть. Вторая  печатается.

Настоящее издание значительно отличается от первого. Вступительные главы недоработаны (переработаны); внесены новые: «Оценивающее мировоззрение», «Переоценка ценностей», «Поток философской мысли», «Периоды истории философии».  Из двенадцати периодов в первой части рассмотрены лишь четыре, остальные отнесены во вторую часть. «Онтология» и «Космология», составлявшие главное содержание первого издания, должны, вместе с другими отделами, следовать за образом периодов.  Новые главы были написаны в 1915 году для второго тома первого издания, который напечатать, при современных обстоятельствах, по его обширности, оказалось неосуществимым.

Задачи «Руководства» подробно выяснены в предисловии к первому изданию.  Здесь достаточно воспроизвести только главное.

Цель «Руководства» содействовать изучению философии в её сущности, истории и значении. Сначала в нём выясняется существо и значение философии, а затем обсуждаются основные философские вопросы и направления в их возникновении и истории.

Философия рассматривается как порыв нашего организма к удовлетворению одной из его потребностей.  Сообразно с этим дано краткое учение об этом организме. Так как потребность эта духовная, то на духовной стороне учение и сосредотачивается и вводит, таким образом, в психологию, которая затем отдельно не излагается.

Определение философии выведено, по указанию полученных в предварительном анализе данных, не только из её содержания во всём его многообразии и на всём протяжении её истории, но из родственной её связи с религией, наукой, художеством.  Отмечено происхождение этих родственных деятельностей из одного корня, психического автоматизма, заложенного изначально в нашем организме, и этим выдвинута невозможность их полного обособления и, следовательно, точного определения.  Творческому процессу, как наиболее важному для понимания их существа, уделено должное внимание.

В главе «Мера для оценки» оттенены условность, ограниченность, недостаточность построения нашей мысли, тщета притязания на безусловную, вечную, неизменную истину, а при обсуждении значения философии проведена грань между субъективным и объективным её значением. Поставлено на вид, что если субъективная ценность философии не может быть спорной, то не подлежит сомнению её большое объективное значение, её вторжение крупным фактором в культурную жизнь, и что наиболее надёжную объективную оценку даёт жизнь, утверждающая в своём ходе нужное и сметающая ненужное. Ненужной шаткостью субъективной оценки и верховным приговором объективной в указанном смысле оправдывается проходящий по «Руководству» призыв относится с равной терпимостью ко всем обнаружением нашего творчества.

При изложении приняты за правило ясность, простота, сжатость, полное обнажение мысли от того многословного убора, в который нередкого наряжается её смутность, сбивчивость, убожество. Нет такой ясной мысли, которая не могла бы быть выражено ясно, и, наоборот, мысль неясная ни при каких условиях не может укладываться в ясное изложение. Поэтому, если при всём старании «Руководства» представить то или иное учение понятным, оно таким не оказывается, то ответственность за это может падать на учение, а не на «Руководство», хотя и оно, несомненно, по изложению также далеко не всегда безупречно, как и в других отношениях.

Простотой и ясностью не исключаются необходимость для усвоения «Руководства» сосредоточенного внимания. При органическом развитии содержание неясное сначала уясняется из последующего, а полное понимание основной мысли «Руководства» возможно лишь при изучении его в целом.

Основные положения обследованы со всех сторон обдумыванием по диалектической методе, старательно выискивающий для всякой мысли всевозможные противопоказания, и в «Руководство» пошли лишь те из положений, которые победоносно прошли через все предусмотренные возражения. Остались, вероятно, возражения непредусмотренные, и если бы они встретились, то по их указанию должны бы измениться основные положения, не имеющие, впрочем, по общему духу «Руководства», никакого притязания на безусловность.

Обзор периодов истории философии вырабатывается долгие годы, и множество раз переделывался, пока не принял теперешний свой вид, легко и свободно обнимающий все факты и ни в одном не встречающий противопоказаний. Он приводится в сокращённой передаче, значительно уменьшающей его ценность. Особенно кратко очерчён второй период. Относящиеся к нему древние построения обстоятельно излагаются в «Онтологии» и «Космологии».

При множестве руководств по философии, появляющихся в последнее время, каждая новая требует оправдания.  Оправдание настоящего в том, что оно отличается от остальных и по смыслу, и по плану, и по содержанию, и по изложению, и что эта своеобразность оказалась, как свидетельствует многолетний преподавательский опыт в разного рода высших учебных заведениях, удобно для сравнительно лёгкого ознакомления начинающих с философии в её существе, истории и значении.  В чём эта своеобразность, для знакомых с остальными руководствами должно быть ясно, для незнакомых объяснять излишне.

Подробный алфавитный указатель будет приложен ко второй части.

 

 

 

 

I.

Различные определения философии.

 

1.            Приступая к изучению чего - либо, нужно, чтобы изучение было осмысленным, прежде всего, выяснить существо и значение изучаемого. Мы должны знать, что изучаем, и для чего нужно то, что изучаем.

     Выяснить существо и значение философии не легко. Если обратиться за разъяснением самым философом, то получаются разноречивые ответы, но сводимые к единству. Обзор различных определений философии убедит в этом.

2.            Слово «философствовать» впервые встречается у Геродота, но по преданию ведёт начало от Пифагора(VI в. до Р.Х.). Этот мудрец находит, что мудрость свойственна одному лишь Богу, а человеку достаточно называться философом или, в буквальном русском переводе, – любомудром. Значение философа он пояснял уподоблением жизни празднеству.  Как на празднество стекаются всякого рода люди – один для состязания, другие для торговли, а самые лучшие, чтобы быть зрителями, точно так же в жизни одни бывают рабами славы и жадности, а философы стремятся только к истине. Вымышлен этот рассказ или нет, достоверно то, что как до Пифагора, так и после него вплоть до V века всех выдававшихся умственными дарованиями людей называли то мудрецами, то софистами, а не философами. Один из этих мудрецов (как Питтак, Биас, Солон, Хилон и др. ) полагали мудрость в чисто практической опытности и проницательности, другие (как Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, Пифагор, Гераклит и др. ) – в постижении общих оснований всего существующего.  К половине V века, вследствие сложных исторических и психологических причин, слово софист получило враждебный оттенок; оно укрепилось за появившимися к тому времени платными учителями, подготовлявшими молодых людей к практической жизни, а слово мудрец стало постоянным обозначением прежних мудрых людей. Современник софистов Сократ видел цель жизни в исследовании себя и других. Он отрицал в себе некую мудрость, а своё отличие от остальных людей выражал словами, что он человек «самодельный в философии». В этом выражении Сократа мы впервые слышим слово «философия» из уст философа о его собственном занятии.  У Платона слова «философия», «философ», «философствовать» встречаются весьма часто.  Философ, по Платону, занимает середину между мудрым и немудрым. Быть любомудром не может ни мудрый, ни невежда: первый потому, что уже обладает мудростью, второй потому, что считает себя мудрый. Философия есть приобретение мудрости, а мудрость то же, что наука. Предмет последней – постижение истинно сущего. Мысль философа всецело направлена к этому постижению: поэтому философ тот, кто приветствует истинно сущее. Впрочем, у Платона значение слова «философия» колеблется между наукой об истинно сущем и наукой вообще. То же самое и у Аристотеля.  Аристотель под философией подразумевает всякую науку; но из среды остальных выделяет «первую философию», задача которой состоит в уразумении бытия, как бытия. Стоики определяли мудрость, как знания о божественных и человеческих делах, а философию, как стремление к добродетели или опытности в трёх областях знания: логике, этике, физике. Эпикур под философией подразумевал деятельность, ведущую к счастью путём размышления и рассуждения. В средние века философией назывались рассуждения, поставленные в тесную связь с религией и примыкавшие к возникшему на почве учений Платона и Аристотеля спору о природе общего. В наше время, в прямой зависимости от этого спора, в философии обособляются два направления: умозрительное, или рационалистическое, и опытное, или эмпирическое.  Для первого главным предлогом философии остаётся то же, что было для Платона и Аристотеля – истинно сущее, в новой философии обыкновенно называемая «абсолютным», для второго философия неразличима от науки.  Впрочем, представители умозрительного направления не находят нужным останавливаться на вопросе, что следует подразумевать под философией; их определения сбивчивы и туманны и нередко противоречат содержанию их систем. Для  Лейбница философия – занятие мудростью. По Канту, она есть познание разума их понятий; но под это определение не подходит «Критики» самого Канта ставшие целью не познания разума, а лишь выяснением возможности такого познания.  На взгляд Фихте, философия есть наукословие или наука о науке вообще, это наука, однако, на деле оказывается у Фихте учением о развитии абсолютного Я.  Лучшим образцом туманности рационалистических определений философии могут служить те, которые даёт Шиллинг: то для него философия означает «науку всякого знания, как тот абсолютный во всех отношениях ряд познания, которое имеет своим основанием и предметом природознание непосредственно и в нём самом»; то для него она «познание вещей, как они существуют в себе, т.  е.  как они существуют в абсолютном разуме», то она есть «познание бытия, как оно есть во всей его чистоте и полноте» и т.  д. Гегель (насколько можно судить по его намёкам в «Энциклопедии») подразумевает под философией познание абсолютного в форме диалектического развития или науку о самом себе постигавшему разум.  По Шопенгауэру, философия имеет задачей дать познания о существе мира как в целом, так и в частях, выразить в немногих отвлеченных понятиях, что такое мир во всём его разнообразии. Особняком стоит Герберт, полагающий задачу философии переработки понятий с целью удалить из них противоречия. Из эмпириков Бэкон видит в философии высшую науку,  объединяющую в себе все науки и поучающую о Боге, природе и человеке. Гоббс понимает философию как познание, через правильное умозаключение, причин их наблюдения над явлениями и наоборот – явлений, могущих произойти из причин.  Для Конта философия есть общая система человеческих познаний. Спенсер определяет философию, как иное определение знания. «Знание не наученное (говорит он) есть знание необъединенное; наука есть знание объединённое отчасти; философия есть знание вполне объединённое».

3.            Эти определения сжато выражают основную мысль тех учений, которыми выставлены.  Сами учения не менее разноречивы, чем соответствующие им определения.  Тем не менее, единство между философскими учениями существуют. Недаром философия противополагается религии, науке, художеству и т. д. Найти единство можно не иначе, как предварительно выяснить направления, в каком его искать.  Направление это намечается той определённой потребностью нашего существа, из которой философия вырастает.  Нужно поэтому ознакомиться с этой потребностью, а так как потребность, в свою очередь, выясняется из природы нашего существа, то нужно ознакомиться также и с природой нашего существа. Нужно, сверх того, точно определить те понятия – «существо», «значение» и прочие – с которыми мы будем иметь дело. Иначе выводы не могут быть ясными.

Нижеследующие соображения могут служить подспорьем в этой сложной и нелёгкой работе.  

          

II.

Философия, как обнаружение известной потребности.

 

1. Слово «философия» употребляется в двояком смысле. Оно обозначает: 1) своеобразную деятельность и 2) её завершение, результаты, плоды – философского учения, теории, построении, системы и т. д. Деятельность и её результаты соотносительны, но различны. Как различны строительная деятельность и постройка, так различны и философская деятельность и её произведения. Существо и значение строительной деятельности не то же, что существо и значение постройки; точно также, существует значение философской деятельности не то же, что существо и значение философских произведений.  Тем не менее деятельность и её результаты так тесно связаны, что обозначение их одним словом целесообразно во всех тех случаях, где нет нужды их различать. В этих случаях и мы будем пользоваться словом философия в его двояком значении. 

2. В этом своём двояком значении философия имеет длинную и разнообразную историю. Такую историю может иметь лишь то, за что цепко держится жизнь, а жизнь цепко держится за то, что для неё нужно. Нужно то, что удовлетворяет известным нуждам, потребностям. Доказать это можно любым примером; доказать противоположное нельзя никаким примером.  Философия, очевидно, нужно зачем нибудь.

3. Деятельность, вызванная потребностью, направляется к удовлетворению этой потребности. Удовлетворение есть цель деятельности, и деятельность, удовлетворяющая потребность, есть целевая. Отсюда ясно, что философская деятельность целевая. В этом она идёт вровень со всеми нашими сознательными деятельностями. Деятельность сознательная и целевая – одно и то же. Сознательной деятельности противополагается автоматическая, ненамеренная, неумышленная, в которой сознание не предшествует действию, а за ним следует. О такой деятельности речь  ниже.

4. Под существом чего-либо данного (факта, вещи, деятельности, процесса и т.  д.) подразумевается то, что остаётся неизменным среди всех разновидностей и изменений данного, а это неизменное есть одинаковое, сходное, общее, единое для всех разновидностей и изменений данного. Так, существо планиметрического треугольника в том, что эта плоскость, ограниченная тремя прямыми, существо деятельности солнца – лучеиспускание, химического процесса – обмен веществ и т. д. Существо воды есть H2O. Какой бы планиметрический треугольник мы не взяли, прямоугольный, остроугольный, тупоугольный, как бы не изменяли в них длину сторон, все треугольники всегда и неизменно суть плоскости, ограниченная тремя прямыми. Солнце во всякий момент всегда и неизменно испускает лучи. Во все химические процессы, как бы разнообразны они ни были, всегда и неизменно входит обмен веществ. Всякая вода, одинаково дождевая, ключевая, речная, морская, всегда и неизменно содержит восемь частей кислорода на одну водорода. И в философии должно быть нечто одинаковое среди всех её разновидностей.

5. Существо целевой деятельности раскрывается из её цели и, следовательно, из той потребности, к удовлетворению которой деятельность направлена.  Потребность предшествует деятельности, её вызывает, обусловливает её существо.  Потребность в жилищах вызывает домостроительную деятельность, потребность в оружии – оружейную, потребность в философской, религиозной, научной, поэтической деятельностях вызывает эти деятельности. Потребностью в жилищах определяется существо домостроительной деятельности, потребностью в оружии – существо оружейной деятельности, потребность в философской, научной, религиозной, поэтической деятельностях – существо этих деятельностей. Эта тесная связь между существом и целью в целевой деятельности особенно ярко выступает в простых случаях, когда цель проста и очевидна. Так, цель врачебной деятельности – охрана здоровья, предотвращение и устранение болезней, а существо совокупность всех тех приёмов, которые объединяются этой целью. В других случаях эта связь  легко может быть открыта. Общее для всякой религиозной деятельности отношение человека к высшей силе, но это отношение ближе определяется той потребностью, которой вызвана религия – признать высшую силу стать на защиту, молить её, славить и т. д. Художественная деятельность вызвана потребность выразить в той или иной форме замысел. Лирическая поэзия есть выражение настроения, размеренной речью. Здесь подразумевают две потребности, без выяснения которых существо лирической поэзии не может быть вполне раскрыто: 1) потребность выражать настроение, 2) потребность выражать размерной речью. Наука есть установление закономерной связи между явлениями.  Но закономерно то, что соответствует нашему понятию закономерности, само же это понятие вызывается нашими теоретическими потребностями – потребность находить единое во многом и подчинять этому единому многое. Существо философской деятельности по предыдущему может быть вполне выяснено лишь из её цели, из её потребности, к удовлетворению которой эта деятельность направлена.

6. Целевая деятельность может направляться к удовлетворению двоякого рода потребностей: 1) данного лица, которому принадлежит деятельность, т. е. самого деятеля и 2) своими результатами потребностей других лиц. В первом случае цель носит личный, во втором общественный (социальный) характер. Эти две цели переплетаются и личный характер перекрывается социальным. Врач своей деятельностью удовлетворит потребности других; философ, религиозный деятель, учёный, вполне лишь в исключительных случаях замыкаются всецело в себе, обыкновенно же работают и для других.

7. Помимо этого различия, направляющих деятельность, надо ещё различать между целями прямыми и непосредственными, определяющими существо деятельности, и целями побочными, которые могут быть достигнуты посредством данной деятельности, хотя её существо ими и не определяются. Так, врачевание может, кроме своей непосредственной цели, преследовать цели благотворительные, религиозные, научные, научные; научная деятельность может служить технике, общественному благосостоянию; поэзия может служить средством развлечения и т.  д.

8. Как скоро деятельность обнаруживается, её результаты становятся новыми фактами, которые, вследствие сплетения различных потребностей и целей, полагают собой опять новые факты, выступают деятелями, факторами. Таким образом, из деятельности могут вырастать следствия, деятельностью прямо и непосредственно не предусмотренными. Так, врачевание ведёт к открытию различного рода учреждений, аптек, фармацевтических, химических и других заводов, лабораторий и плантаций, обусловленных существований особых классов – врачей, фельдшеров, аптекарей с их сословными интересами и т. д. Религия порождает особый класс её служителей, особые учреждения, сооружения, мощно вторгается в государственную жизнь. Из учений Христа, Павла, Лютера выросли следствия в самых этих учениях прямо и непосредственно не заключавшиеся, напр., религиозные войны с верными и иноверными, разного рода корпорации и союзы, схоластика, инквизиции и т. д. Подобное же бесспорно о философии и науке. И они порождают особых деятелей с особыми интересами и учреждениями, вторгающихся, независимо от их воли в области, им чуждые, не только современной им жизни, но далеко за пределы современности.  Платон, Аристотель, Стоики, Иудейско-Александрийские философы, Новоплатоники и пр., способствовавшие так много развитию и обоснованию христианской догмы, не могли предусмотреть этой своей услуги христианской церкви, как и сама церковь не могла предвидеть, сколь многим её учение будет обязано этим иноверным.  Геологическая, астрономическая, биологическая и другие теории, выставленные с целью естествознания, критическое изучение первоисточников христианства, предпринятое с целью углубления в них, способствовали подрыву наивной веры, на которой зиждилось средневековое общество, и выдвинули новые устои жизни. Коммунистические, социалистические, анархистские учения, направленные к изменению общественного строя, вызвали новые теории исторического процесса, напр., теорию исторического материализма, который, в свою очередь, оказывают давление на общественную жизнь. Руссо, писавший свои трактаты, не мог предвидеть от них того действия, которое они обнаружили в дни великой революции. 

9. Выяснить значение деятельности – значит выяснить: 1) природу той потребности, которой деятельность вызвана, 2) широту и постоянство этой потребности (свойственна ли она всем, многим или некоторым, всегда или иногда), 3) широту и постоянство потребности в произведениях той деятельности, которая вызывается потребностью (спрос на эти произведения), 4) следствие, вырастающее из деятельности.

10. Таким образом, значение деятельности выясняется из её целей и следствий.  Цели открывают её внутреннее значение, иначе называемое смыслом, а следствие – внешнее значение.  Однако, грань здесь провести нельзя, так как следствия вырастают из целей, направляющих деятельность.  Бесспорно, во всяком случае, что деятельность выясняется тем более чем яснее её цель и следствия. 

11. Из сказанного следует, что вопросы о существе и значении философии (в её двояком значении) тесно между собой связаны. Существо философской деятельности полагается и определяется её целью, служит средством к её достижению. Не выяснив существо философии, нельзя понять её значение; с другой стороны, полное понимание существа философии возможно только при понимании её значения.

 

III

Наше существо, как носитель наших потребностей.

 

1.     Виды наших потребностей выясняются из природы нашего существа

Наше существо совмещает в себе физическую и духовную стороны.

Под духовной стороной подразумевается такая, которая открыта прямо и непосредственно только для данного существа, под физической – открытая для него и для других. Дух поэтому можно определить как - то, что явно прямо и непосредственно только для себя, тело как то, что явно прямо и непосредственно для многих. В чужую душу заглянуть нельзя, напротив, телесные её обнаружения открыты для всех. Например, когда со мною разговаривают, ощущения, которые я при этом испытываю, а равно и мысли, чувства, волнения, желания и проч., которые вызываются во мне этим разговором, открыты непосредственно только для меня самого; точно также и те ощущения, мысли, волнения, желания и проч., которые переживает говорящий со мною, открыты непосредственно только сознанию этого человека; но мы оба переживающие все эти состояния, во всех наших обнаружениях открыты не только каждый для своего сознания, но и для сознания друг друга и для сознания многих существ.

Отношение между духовной и телесной стороной ближе истолковывается так, что если бы состояние моего сознания были открыты не для меня только, Но и для других, то эти состояния предносились бы и мне, и другим, как процессы моего тела, и, прежде всего – моего мозга и моей нервной системы; и наоборот, если бы состояния моего тела, и прежде всего моего мозга и моей нервной системы, открывались непосредственно только моему сознанию, то они сознавались бы мною как состояния моего сознания.

2.     Эти две стороны сливаются в одно целое – в живой организм.

Живые организмы восходят длинной лестницей от наименее сложных к более сложным. Сложные живые организмы определяются совокупностью признаков, встречающихся отдельно и не в живых организмах, но в совокупности свойственных только им. 

Сообразно двум сторонам живого организма, телесной и духовной, и признаки распадаются на телесные и духовные, так, однако, что два ряда друг другу соответствуют.

О внешнем организме мы говорим в терминах внешнего существования, о  внутреннем – в терминах духовного.  Поэтому признаки внешнего организма не могут безусловно совпадать с признаками внутреннего, и мы можем установить между ними лишь соответствие. Тем не менее, соответствие такое тесное, что провести грань между тем и другим организмом нельзя.  Из внешнего повсюду сквозит внутренний, из внутреннего – внешний. Оба в конце оказываются одним и тем же, только рассматриваемым с различных сторон, а самое это различное рассмотрение, т. е. деление на внешний и внутренний – настолько шаткий, что без внутреннего организма нельзя постигнуть внешний, а без внешнего внутренний.

 

І. Внешний организм

 

3.     Внешние признаки живого организма, принадлежащие всем высокоразвитым живым организмам, и нашему, как наиболее высокоразвитому, в особенности, нижеследующее:

а) Живой организм есть целое, состоящее из разнообразных частей, объединённых связью вместе причиною и целесообразною таким образом, что как целое обуславливает собой части, так и наоборот.

Наш организм сложен из органов, органы из тканей, ткани из клеток, клетки из ещё более простых соединений.  Клетки насчитываются миллиардами или, точнее, не поддаются учёту.  Все эти части обусловлены природой так, что в силу этой природы существуют именно такие, а не другие части; с другой стороны, если бы часть нашего существа были иные, то была бы иная и наша природа. 

Подчинение множества единству и единства множеству есть гармония.  Можно поэтому определить организм, как гармонию между целым и частями.

Эта связь между частями и целым есть вместе причинная и целесообразная.

Части организма существуют лишь через целое, а целое – лишь через части.  Как целое организма есть условие существования его частей, так и, наоборот, части организма – условие существования его, как определённого целого. Целое существует лишь в частях, а части – лишь в целом. При этом, как целое существует для частей, так и части для целого.  Повреждение целого сказывается и в частях, и наоборот. 

б) Живой организм есть внешним обликом обособленное и замкнутое в себе целое, самостоятельно противостоящее другим целым. 

Наш организм заметно ограничен от среды и других организмов, есть индивид, или особь, кажется замкнутым в себе своеобразным миром. 

Взгляд этот настолько общеизвестный, что не нуждается в доказательствах.  Напротив, он требует ограничений, с которыми встретимся сейчас и впоследствии.

в) Живой организм можно рассматривать, как сообщество живых существ.

В живом организме все его части живые. Ни одна из них по отношению к целому не существует обособленно; но по отношению между собой одни более, другие менее самостоятельны. Каждая из бесчисленно многих клеток, из которых сложен наш организм, есть, в свою очередь, организм. Нервная система, связывающая всё это множество в одно целое, состоит из бесчисленного множества организмов, называемых нейронами. Красные и белые кровяные тельца, фагоциты, лейкоциты,  наполняющий нас бактерии – всё это живые индивиды. Наиболее самостоятельны клетки размножения. Простейшие существа размножаются простым делением, полагающим новые организмы. Более сложные носят в себе пламенник размножения для зажигания жизни скрещиванием. Этот пламенник, хотя и горит в организме и на его счёт, настолько самостоятелен, что не он для организма, а организм для него. В человеческом существе клетки размножения достигают наибольшего безначалия и на ряду с тем, при помощи которых мы питаемся, определяют нашу жизнь.

В простейших существах наши средства наблюдения не позволяют открыть сложных частей. Но несомненно, что и простейшие состоят из химических соединений, известным образом сорганизованных, из которых каждое, в свою очередь, сорганизовано. Как бы далеко мы не вели исследование, безусловно, простого мы никогда не находим. То, что прежде считалось простым и неразложимым и называлось поэтому неделимым – атом – оказывается очень сложным. В конечном анализе не открывается ничего и безусловно обособленного. Атомы соединяются в молекулы и существуют только в них, молекулы же всегда связаны с известной средой. Молекула есть наименьшая масса существа, части которой связаны между собой теснее, чем вся масса с окружающим.

Единение, сообщество существуют поэтому всюду. Общежитие, стадность, свойственная ряду живых существ, в особенности людям, наиболее ярко выражают это основное свойство всего существующего. Такие общежития, как муравейник, улей, наше государство, можно рассматривать по отношению к их членам как высшие организмы, объединяющие низшие. Чем выше организмы, тем индивидуальнее его члены.  В человеческом общежитии каждый сохраняет свою обособленность, которая, однако, не исключает общности. Как отдельный член организма недостаточен сам по себе для своей жизни и нуждается в других, так и каждый член общежития. Все сложные сообщества построены на разделении труда. Нужное одному доставляется многими, нужное многим – единичными членами. Сообщество возмещает недочёты, свойственные особям. Человеческое общежитие таким образом полагается нашей природой, возникает также естественно, как возникают естественно муравейники, ульи. Общежительный, социальный строй заложен в самом нашем существе.  Для понимания нашей жизни недостаточно изучение только человеческих индивидов, необходимо брать человека, как члена общества, в его общественной среде.

Не менее важно рассматривать его в связи с ещё более широким общежитием, чем человеческое, охватывающим все общежития, с мирозданием. Эта связь теснее, чем между членами любого из общежитий, так как порвать её нельзя никогда и никаким способом, тогда как из всех остальных общежитий можно выделиться, хотя временно.  В особенности тесная связь всех живущих на земле существ с этой планетой, носящий, как в последствии увидим, все признаки живого организма. По отношению к этому организму все организмы на земле – его члены, настолько более самостоятельные, насколько организм земли самостоятельнее в него входящих, наподобие того, например, как наш организм самостоятельнее каждой из слагающих его клеток.

Связность всего существующего и соорганизованость всех земных организмов, в том числе и нашего, с организмом нашей планеты будет в дальнейшем выступать всё убедительнее, так что прогнозирование человека этой связи и соорганизованости, как чего - то от них особого, как простого их созерцателя, окажется умственной близорукостью или недалёкостью, замкнутостью узким кругозором.

Всё то множество, из которого состоит наш организм, получено нами из беспредельного прошлого. Мы не знаем, как впервые произошли сложные организмы, чрез развёртывание ли простейших, или чрез их соединения, или чрез расчленения более сложных, но бесспорно, что у каждого из нас бесчисленные предки, переданное нам кое-что по наследству, так что наше настоящее – звено беспредельно длинной цепи, тянущейся из беспредельно далёкого прошлого, и всем этим прошлым обусловлено. Пространством мы связаны каждый момент с мирозданием в его настоящем, временем – со всем его прошлым.

г) Организм – существо самодеятельное, действующее для себя, вследствие изначально лежащего в нём порыва, при воздействии среды.

Мы действуем оттого, что в нас заложен изначально, т. е. с самого нашего рождения, порыв действовать. Этот порыв с физической стороны есть сдерживаемое, но не удерживаемое движение. Всякое снижение направляется к беспредельности, к рассеянию, но в организме оно стеснено в неустойчивые пределы, из которых неустанно выходит. Организм можно поэтому уподобить туго заведенной пружине, неустанно освобождающей движение, или паровику с высокого давления паром, который неустанно вырывается. Создание этого естественного и освобождающегося движение есть создание порыва. Наше действие двоякого рода: в одних наш внутренний процент преобладает над внешним, а в других, наоборот – внешний над внутренним, но в том и другом случае они – преобразованное движение. 

Деятельность иначе называется работой или энергией. Энергия бывает скрытой, возможной, потенциальной, и открытой, выражающейся прямо и непосредственно в действии, или кинетической. Живой организм есть носитель как потенциальной, так и кинетической энергии; мёртвый – только потенциальной.

Этой начальной способность действовать живой организм отличается от машины, которая может действовать только получая энергию извне.

Чтобы возможное деятельность перешла в организм в действительную, скрытое движение обнаружилось, необходимо соприкосновение с внешней средой, её воздействие. Без такого соприкосновения и воздействия организм не может жить, а, следовательно, и действовать.

д) Живой организм объединяет множество процессов, из которых главный – обмен веществ.

Организм непрестанно обновляется, принимает из окружающей среды одни элементы и отдаёт ей взамен другие. Он всецело погружен в общий поток бывания или, точнее, сам есть поток. Обычно поэтому сравнение организма с водоворотом, образуемым течением реки или же с радугой, которую рисует солнце на дождевом потоке. Как водоворот невозможен вне течения, радуга не бывает без дождя, так и организм всецело обусловлен общим потоком жизни и из этого потока выделен быть не может. Он каждое мгновение берёт из него одни вещества и отдаёт взамен их другие.

Из воспринимаемого организмом одно усваивается, другое нет. Первое входит в его состав, делается его частью, им уподобляется, ассимилируется. Второе может иметь только временное пребывание, а затем, так или иначе, извергается. Ассимиляция всегда предшествует полное или неполное разложение усвояемого, его анализ. Организм поэтому каждое мгновение разрушается и строится.

При необозримом количестве частей, непрестанно строящихся и разрушающихся, полная и совершенная гармония достигается организмом только мгновениями; обыкновенно же гармония бывает только приблизительная и неустойчивая. Чем ближе организм к полной гармонии, тем он здоровее; но и в здоровом организме всегда на лицо уклон дисгармонии – болезни.

е) Живой организм возникает, развивается и проходит (разрушается).

Развитие есть переход от смутной однородности к ясно выраженной разнородности, свершающейся по определённому закону, правилу или типу таким образом, что каждый высший момент богаче содержанием и разнообразием, чем ему предшествующие, и что правило, закон или тип, направляющие процесс, обнаруживаются полностью в целом процесса, а наиболее ярко – в моментах высших, явных поять лишь из целого. 

Достигнув вершины, развитие прекращается, уступая место упадку.  Конец развития есть поэтому начало упадка.  Конец упадка – смерть, разложение.

ж) Деятельность, развиваемая организмом, – творческая, то есть созидающая новое, в известных пределах непредвидимое. Она может быть предусмотрена и учтена только в целом, общем и главном, но не во всех частностях.

Относительно машины, напр., паровой, можно предсказать её действия и в общем, и в частностях, но относительно живого организма нельзя предсказать, как будет протекать его деятельность в частностях; только в общем и главном это можно предвидеть.

з) Деятельность организма направляется: 1) к самосохранению, 2) к развёртыванию, обнаружению лежащих в нём задатков, 3) к приспособлению себя к среде и среды к себе, 4) к расширению жизни в пространстве и времени.

Каждое живое существо стремится к самосохранению.  Эта истинна общеизвестная, не требующая доказательств.

Каждое развёртывает лежащие в нём задатки: из жёлудя вырастает дуб со всеми его особенностями, из куриного яйца – курица со всем разнообразием её свойств, из человеческого зародыша – человек с его богатой деятельностью.  Жизнь особи определяется прежде всего теми задатками, которые особь способна осуществить.

Самосохранением и развёртыванием предполагаются нужные для них свобода и простор.  Отсюда столкновения и борьба с окружающей средой и с живыми существами, из которых каждое стремится к возможно более широкому захвату нужного и одолению и устранению препятствующего и противоборствующего.  Борьба, захват лежат поэтому в самих условиях жизни.

В таких случаях, когда среда непобедима, живое существо приспосабливает себя к ней, в противоположных – среду к себе.

Живой организм может жить лишь в той среде, к которой приспособлен.  При изменении среды изменяется и организм.  Живое существо, не приспособленное к среде, погибает.  Учение об этом так прочно установлено современным естествоведением, что в настоящее время не нуждается в доказательствах.  Спор может идти лишь о том, кому больше принадлежит приспособляющее действие, организму или среде.  Но при всяком решении этого спора приспособляемость организма остаётся вне сомнения.

С другой стороны, живое существо действует в своих целях на среду, в которой живёт.  Человек, бобр, строя себе дом, птица, свивая гнездо, крот, роющий землю, изменяют внешнюю среду, приспособляют её к своим потребностям.  Вся наша практическая деятельность во всех её видах может служить примером такого приспособления. 

Это двоякое приспособление, то есть 1) организма в среде и 2) среды к организму есть расширение к той организующей деятельности, которой строится организм.  Последний строит не только себя, но сорганизовывает себя со средой и среду с собой.

Живое существо организует среду двояко: 1) форму своего собственного организма, слагающегося на счёт среды и 2) посредством уже сложенного организма, который своими действиями организует среду.  Тот и другой организующий порыв один и тот же, то есть один тот же порыв организует существо, а через него – среду.  Этот единый порыв строит таким образом одновременно два организма: 1) наш организм и 2) соединяемый этим последним более широкий организм, слагающий всеми нашими действиями.  Как все деятельности в нашем организме связаны в органическое единство, напр., сердцебиение, кровообращение, дыхание и проч., точно так же связаны в органическое единство все действия нашего организма, напр., все наши передвижения, всё, что мы делаем руками, пишем, говорим и проч.  Все эти действия неразрывно связаны между собой в пространстве и времени.  Каждый момент во всех этих действиях порождён предыдущим, есть его непосредственное, неразъемлемое продолжение, и потому все действия каждого из живых существ связаны единством, полагаемым единством самого живого существа.

Каждое живое существо при размножении расширяет жизнь в пространстве и времени, так как множество особей развивают жизнь на большем пространстве, чем одна, а жизнь рода продолжительнее жизни индивида.

и) Деятельность в организме совершается периодически, то повышаясь, то падая.

Как пример, можно привести сон и бодрствование, кровообращение, дыхание, движение внутренностей, подъём сил, усталость и проч.

 

2. Духовный организм.

 

4.     Внешнему организму соответствует внутренний или личность, определяемый подобными же признаками, как внешний.

а) Личность переживает беспредельное множество состояний (ощущения, мысли, чувства, желания и т. д.), но всё это разнообразие связано единством.  Какова личность, таковы и её состояния, и обратно.  Все состояния, переживаемые нами, обусловливаются нашей личностью: данная личность может переживать только свойственное ей состояние.  Но, с другой стороны, если у нас именно эта, а не другая личность, то это потому, что у нас именно эти, а не другие состояния.

Связь между целым и состояниями в личности имеет и причинная, и целесообразная.

Все состояния – состояния «а»; «я» поэтому необходимое условие существования состояний; разнообразие состояний определяется «я» причинная связь.  Но и «я» обусловлено состояниями; оно есть их связь, единство, а связь, единство невозможны без связываемого, объединяемого.  С другой стороны, когда мы чувствуем, мыслим, действуем, то осуществляем те задатки, которые заложены в нашей личности; наша духовная деятельность есть самоосуществление, самоутверждение нашей личности, нашего «я» – связь целесообразная.

Поэтому личность можно определить соответственно с организмом: личность есть целое, состоящее из разнообразных состояний, связанных таким образом, что как состояния обусловливаются целым, так и целое обусловливается состояниями.

б) Личность сознаёт себя, как существо обособленное, замкнутое, самостоятельно противостоящее другим.

Этот общепризнанный взгляд требует не доказательств, а ограничений, с которыми сейчас встретимся.

в) Личность можно, подобно высшему организму, рассматривать, как союз или сообщество.

Не только в потоке времени, но и одновременно, личность множественна.  Наше «я» обнимает собою множество подчиненных «я», обыкновенно заслоняемых главным «я», но существование которых удовлетворяется в состояниях внутреннего разлада, колебаниях, нерешительности. Особенно ярко эта множественность сосуществующих «я» обнаруживается в душевных расстройствах, известных под именем болезней личности. 

Объясняется эта множественность двояко.

Во-первых, если бесспорно то, что внешний организм состоит из бесчисленного множества ему подчиненных, и если каждым предполагается внутренний, то в нашем внутреннем должно быть бесчисленное множество внутренних.  Не все живые организмы одинаковы, различны, поэтому и их личности, но в каждом своя личность.  Человеческому организму свойственна человеческая личность, организму червя, насекомого и т.  д.  – личность червя, насекомого.  Но аналогии с самим собою мы утверждаем одушевлённость других людей, и эта одушевленность кажется нам очевидной.  Не колеблясь, мы признаём и одушевленность животных, которую точно так же считаем очевидной.  Не трудно видеть, однако, что эта очевидность дело привычки, первоначально вызванной неустанным заключением по аналогии.  «Очевидность» уменьшается по мере того, как мы спускаемся от высших существ к низшим.  Обезьяна настолько похожа на человека, что она «очевидно» одушевлена, но собака похожа не менее, блоха, комар, рак, устрица ещё менее, и, однако же, все эти существа, не смотря на все их различия друг от друга и от человека, одушевленные.  Спускаясь по лестнице организмов, мы доходим до низших, до клеток, из которых слагаются высшие организмы.  Только предрассудок может помешать признать эти низшие организмы одушевленными и личными.  Сколько в нашем организме низших, его слагающих, столько в нём и личностей.  Правда, клетки, из которых сложен наш организм, не самостоятельны, тогда как весь наш организм – кажется самостоятельным.  Но мы увидим ниже, как мало значит это различие.

Настолько неопределенна грань между одушевленным и неодушевленным, что не было недостатка в попытках отстаивать только свою одушевлённость и недоказуемость всякой иной, не исключая и одушевлённости всех остальных людей.  Такие попытки – следствие той умственной близорукости.  Недалёкости и узости, о которых было уже сказано.  Умы такого склада не останавливаются перед выводом, что не только животные и обычные, мало отличающееся от них люди,– бездушные автоматы, но что и такие выдающееся представители человеческого рода, как Данте, Шекспир, Гете, Кант и др.  творят свои произведения машинным способом, и таким же способом изобретатели разных приборов и машин изобретают и те и другие.  Опровергать подобные рассуждения нельзя, так как одинаково нельзя возражать и против очень умного и дальнего, и против очень глупого и вздорного.

Вопрос о доказуемости одушевлённости сводится к более общему – о доказуемости вообще.  Не стесняясь внутренним противоречием, можно доказывать, что ничто не доказуемо, так как принудительная убедительность, лежащая в основе доказательности, может быть оспариваема.  Поэтому некоторыми отрицается убедительность даже математических доказательств.  Но если ничто недоказуемо, то всякие рассуждения излишни и остаётся только молчать.

Выход из затруднения в вопросе об одушевлённости найти нетрудно.  По правилу научного исследования, из предположений, возможных для объяснения чего-нибудь, всегда имеет преимущество простое и понятное перед сложным и непонятным.  За одушевлённость не только людей, но и других существ, вплоть до самых низших, говорят доводы простые и понятные, против неё непонятные и запутанные.

Во - вторых, наша личность – создание множества личностей.  Каждый из нас – потомок бесчисленных предков, которых наследие, физическое и духовное, мы в себе носим. В нашей личности живут отголоски бесчисленного множества умерших личностей, так что, по верному замечанию одного из писателей, когда мы чувствуем, мыслим, говорим, «в нас мертвецы говорят». «Атавизм» – появление в отдельных потомках качеств, не выступающих на ближайших, наглядно удостоверить, что мертвецы, в нас живы.

            Подобно  внешнему организму, наша личность сборная, или, иначе, - «соборная».  Общественный организм, в котором она живет, относится к ней наподобие того, как составляющая её личности к ней.  Как личность высшая чем те, из которых она слагается, она в общественном организме более самостоятельна, чем слагающие её личности в ней.  Но её тесная связь с «соборной» общественной личностью так же несомненна, как связь личностей, слагающих нашу личность, с этой последней.  Общественные условия, среди которых живет и вырабатывается личность, должны быть приняты во внимание при её истолковании так же, как и её индивидуальные свойства.

            Личность обособлена в том смысле, что отличает себя от других, не смешивает себя с ними; но если посмотреть на её содержание, то оказывается, что значительная его часть даётся другими личностями, черпается из окружающей духовной среды (религиозные верования, научные воззрения, нравственные правила, обычаи, приличия и проч.). Никто ни внешним, ни внутренним зрением не может проникнуть в чужую личность, которая всегда открыта непосредственно только для себя, и в этом смысле она замкнута в себе. Зато в неё легко и свободно, не говоря о прямом воздействии природы, которое огромно, проникают чужие мысли в озарения, мнения, желания, и проч.  В этом смысле она открыта.  Вследствие этого легкого вхождения одной личности в другую, самостоятельных личностей мало: большая часть находится в подчинении у других, обыкновенно, впрочем, неосознаваемом.  Каждый вероучитель, поэт, мыслитель и пр.  тянет за собою сторонников, которые находятся под его «обаянием», или, проще, - духовно ему подчинены.  Раболепство перед всякого рода обычаями, приличиями (всегда создаваемыми людьми) общеизвестно.  Личность может самостоятельно противостоять другим, воздействовать на них, давать отпор, но, если оставить в стороне животные и чисто себялюбивые побуждения, много ли из того, во имя чего действует и борется личность, принадлежит ей самой и не навязана извне?

            Мнение о безусловной обособленности, замкнутости и самостоятельности личности особенно поколеблено в последние годы указание на неустранимую силу подражания и внушения, под воздействием которых слагается общественная жизнь.  Чем ничтожнее в умственном отношении человек, тем больше он им подчинен.  Но и личности выдающиеся от них не свободны.  Они повседневную жизнь ведут так же, как другие, подражают другим, поступают по внушению обычаев, т. е.  тех, кто их создал. 

            В общем, следует признать, что как внешний организм всецело погружён в единый для всех поток вещественного бывания, так внутренний – в единый для всех поток духовной жизни.  Идет ли внушение от «внешней» или «внутренней» природы – безразлично.  Личность такая же неразъемлемая часть мироздания, как и внешний организм: самостоятельность, замкнутость, обособленность их одинаковы; о них всегда можно говорить только прибавляя «насколько возможно».  Это прибавка, однако, не отрицает факта.  Если вселенная есть система, - а это, несомненно, то в ней должны быть части, но сливающиеся безусловно с целым; но их обособленность, замкнутость, самостоятельность ограничивается общей нераздельной связностью наподобие того, как самостоятельность и пр.  частей нашего организма ограничивается его связностью, но только несравненно в большей степени.  Личное и всеобщее или сверхличное – два одинаково неотъемлемые определения нашего существа.

            Однако, множественностью личности не исключается её единство.  Единство в множестве, множество в единстве – основные определения организма как внешнего, так и внутреннего.

            г) Как внешний организм развевает деятельность из себя, вследствие изначально заложенного в нём порыва при воздействии среды, точно так же и личность.

            Жизнь личности определяется, как самодеятельность.  Нельзя, однако, забывать тесного отношения личности к среде.  Без среды она была бы бездейственна, мало того, она была бы невозможна: уединить личность от среды значило бы её опустошить, уничтожить.  Личность может существовать и в пустыне, но и здесь, не говоря о внешних воздействиях, которые никогда не прекращаются, она живет, тем содержанием, которое с собой принесла и которое (по предыдущему) получено ею, главным образом, извне.

            д) Личность объединяет множество процессов, из которых главным – раздражение и ответ на него.

            Все наши состояния – ощущения, представления, мысли, понятия, желания, волнения и пр.  – процессы.  Все они сводятся к тому, что из среды мы получаем раздражение и отвечаем на него действием.  В раздражении мы принимаем движение в одной форме, а в действии возвращаем его в другой.  Здесь соответствие обмену веществ во внешнем организме.

            Так физическим организмом одно усваивается, а другое – нет, точно так же и духовным.  Ассимиляции и здесь предшествует полное или неполное разложение.  Каждым воспринимаемое усваивается по своему; каждый выбирает из воспринимаемого то, что ему подходит и так, как ему подходит.  Поэтому, чем сложнее воспринимаемое, тем меньше однообразия в его восприятия.

            И духовная пища, подобно телесной усваивается личностью поскольку для неё нужно.  Неусвоенное может держаться не долго и отбрасывается.

            Каждое раздражение производит в нас изменение, и так как раздражений беспредельно много, то мы непрестанно изменяемся, становимся иными, новыми, сохраняя, однако, среди этих изменений подвижное (?) единство.

            Единство личности или «я» среди множества состояний общепризнано.  Но необходимо точнее определить природу этого единства.  Оно не есть неподвижное и не заметное (?), всегда себе равная единица, а связь, объединяющая множество состояний, в известных приделах изменчивая и подвижная. 

            Заменяемость личности доступна повседневному наблюдению.  Во сне мы бываем иными, чем наяву, переживаем порою то, что в бодрственном состоянии неприемлемо; в опьянении, страсти, личность опять бывает иною, чем в обыкновенной жизни.  В различные возрасты у нас бывают различные мысли, чувства; вкусы, характер меняются.  Нередко человек становится «не похож сам на себя», «изменяется до неузнаваемости».

            Научение нормальной и ненормальной духовной жизни приводит к выводу, что наша личность, подобно внешнему организму, непрестанно разрушается и строится.  Об устойчивости «я» можно говорить только условно.  Эта устойчивость обозначает колеблющееся в широких пределах около некоторого среднего положения взаимоотношение слагаемых, из которых состоит личность.  Полная гармония здесь такая же редкость, как в физическом организме.  Даже у наиболее «уравновешенных» личностей постоянный уклон к утрате равновесия.

            е) Личность возникает, развивается и перестаёт существовать в доступной для повседневного опыта форме.

            Нельзя говорить о личности человека до его рождения.  С внешним организмом она не является, с ним развивается, с его разрушением разрушается.  Мы можем думать о существовании души после смерти тела, но повседневный опыт такого существования не удостоверяет.

ж) Деятельность жизни творческая.

Обнаружение личности можно предвидеть в частностях ещё меньше, чем деятельность внешнего организма.  Творчество собственно и принадлежит личности, а внешнему организму приписывается только по его связи с личностью.  Организм, лишённый личности, т.  е.  бездушный, недеятелен.

з) Личность стремится: 1) к самоутверждению, 2) к развёртыванию заложенных в нём задатков, 3) к приспособлению себя к среде и среды к себе, 4) к беспредельности жизни.

Стремление личности к утверждению себя, к самосохранению, наглядно доказывается соблюдением, свойственным всем живым существам и обнаруживающимся  тем сильнее, чем привязанность к жизни крепче.  Привязанность эта в людях настолько велика, что они не желают довольствоваться тем коротким сроком, какой отведён им наличной действительностью, но создают верования, учения, сказания о загробной жизни, стремятся продлить себя и физически в своих детях, внуках и т.  д.  и духовно сохранить себя в памяти не только современников, но и грядущих поколений, по возможности вечно.

Стремление личности к самоутверждению объясняется ревнивое охранение людьми своей свободы.  Тесная связь между стремлением к самосохранению и стремлением к свободе сказывается, между прочим, в том, что в жизни заурядных людей свобода эгоистична (такие люди стараются привлечь к религии, философии, политике и т.  д.  других на свою сторону и смотреть враждебно на несочувствующих), и только людям с широким кругозором свойственна терпимость.

Но свобода ценится и потому, что только при ней возможна полнота жизни, развёртывание лежащих в ней задатков.  Поэтому для лиц, высоко одарённых, напряжённо чувствующих в себе биение жизни, свобода так же дорога, как сама жизнь.  Она, впрочем, необходима для развития всякой жизни.  Оттого вся политическая и общественная история есть история борьбы за свободу.

Чем сильнее в личности порыв к самоутверждению и саморазвёртыванию, тем неизбежнее её столкновение с другими, тем настоятельнее стремление к господству над ними, их порабощению.  Жажда власти, свойственная в той или иной мере всем личностям, в сильных неутолима.  Такие лица стремятся поработить себе других и духовной области не меньше, чем в остальных.  Широтою и мощью производимого личностью захвата и числом ею порабощенных определяется её значение в жизни.  При неуступчивости среды, личность себя к ней приспосабливает, при уступчивости, приспосабливает среду к себе.

Свойство личности приспосабливаться общеизвестно: без такого приспособления общественная жизнь была бы невозможной.  Оригинальность, своеобразность терпимы в обществе лишь в узких пределах.  Всякий вольно или невольно вынужден следовать общему течению.  Ход общественности всё больше сглаживает различия.  Оригинальные люди становятся редкостью.  Но и народы утрачивают своеобразность, сохраняющуюся теперь лишь у диких.  У каждого культурного народа дома то же, что «за границей»: сходные улицы, дома, наряды, пути сообщения и т.  д.

Ещё более известна способность личности воздействовать на среду в своих целях; в таком воздействии главное содержание жизни.  Повсюду человек, насколько возможно, изменяет среду сообразно со своими планами и намерениями.  Пестрота природы всё более уступает место однообразному человеческому царству.  Непроходимые леса, болота, пустыни, дикие звери, растения – всё это мало-помалу подчиняется сглаживающему ходу человеческой жизни.  Дикие народы, бессильно приспособиться к новой жизни, погибают.  «Бледнолицый» становится единственным распорядником земли, однообразие и потому опошление – неизбежным уделом жизни.

В духовной области то же, что во внешней.  Вследствие широкого общения между народами и широкого распространения печати, всё новое быстро становится достоянием всех и, проходя через множество сознаний, перемешивается с другим новым и со старым.  Если не сами авторы, то их толкователи приноравливают новое к уровню толпы, «популяризируют» и тем обезличивают, делают ходячим или, что то же, – опошляют.  Впрочем, изобретательность в духовной области небольшая.  История мысли, в общем, и главном, есть повторение с некоторыми изменениями сравнительно немногого.  Оригинальную мысль перетолковывают толкователи, их – другие и так без конца.  Оригинальное вследствие этого обращаются в ходячее и пошлое.  Сильные личности обыкновенно не умеют приспособляться к низшему уровню; зато слабые прилаживают даваемое сильными к уровню слабых. 

Порыв к возможно широкой и долгой жизни особенно наглядно сказываются в творчестве.  Говоря словами Платона, если беременеющие телом стремятся увековечить себя порождением детей, то беременеющие духом в великих созданиях творчества.  В сравнении с нашим мимолётным существованием, эти создания неглавные и бессмертны.  Они расширяют жизнь, внося в неё более яркое существование, и способны жить беспредельно долго в душе беспредельно многих людей.  Для творцов большая отрада насаждать семена своего творчества в чужой восприимчивой душе и следить за их ростом.  Насколько велик и обилен бывает этот рост, наглядно показывает евангельский Святитель, насаждения которого и сейчас перед нами.  Сократ, Платон, Христос, Будда, Коперник, Джордано Бруно – все эти и подобные им личности не умерли, но живут в других личностях.

и) И в личности деятельность совершается периодически, повышаясь и падая.

Во всех душевных процессах существуют приливы и отливы.  Внимание, достигнув известного напряжения, ослабевает.  Ни одно чувство не может держаться неизменно на одной высоте, но колеблется, повышаясь и падая.  Мысли то несутся стремительным потоком, то едва тянутся, так что голова кажется «пустой».  Желание то же то возрастают, то ослабевают и т.  д. 

5.     Без знакомства со всеми этими подробностями нашей природы нельзя отчётливо понять таких наших сложных деятельностей, как философская.  Туман при определении существа и значения философии идёт главным образом от неясного взгляда на наше существо.  Но для всестороннего знакомства с последним предстоит ещё немало сделать. 

Прежде всего, нужно выяснить основные стороны нашей личности в их отношениях к физиологически. 

 

 

IV

Стороны нашей личности

 

1.     Из сходства между физиологической и духовной жизнью ясно, что широкие границы то и другое совпадают.  В широком смысле физиологической основой нашей духовной жизни служит вся физическая система нашего организма.  Такой части в ней, которая была бы исключительной основой духовной жизни, не существует.  В известных пределах можно вторгнуться в каждую, не разрушая духа, но, с другой стороны, чрезмерное вторжение в любую может разрушить духовную жизнь и повлечь смерть.

2.     Как духовная жизнь не связана исключительно с какой-нибудь частью тела, но со всем организмом, точно так же не связана она и ни с одним веществом в теле, но со всем обменом его веществ.  Тело есть поток веществ; водород, кислород, азот, углерод, железо, фосфор и пр.  из которых слагается наш организм, непрестанно сменяется новыми, так что тело старика состоит совсем из иных, чем у ребёнка.  Только общий состав остаётся приблизительно одинаковым, и потоком веществ духовная жизнь последовательно переносится с одного состава на такой же другой.  При этом, чем живее обмен, тем живее и душевная деятельность.  В мёртвом теле нет подобного обмена.  Поэтому одинаково можно сказать, что обмен веществ есть условие душевной жизни, и наоборот, что этой последней обусловливается обмен. 

3.     Тем не менее, на ряду с этими широкими границами, надо признать более узкие, определяющие духовную жизнь как отличную от жизни всего организма.  Эти более узкие границы полагаются нервной системой и главнее мозгом.  Нервная система и мозг связаны с душевной жизнью теснее, чем остальной организм.  Повреждения в них отзывается на духовной деятельности прямо и непосредственно, а повреждение остальных частей тела, если не прекращают жизнь сразу, отзываются на этой деятельности через посредство нервной системы мозга. Однако, мозг и нервная система обусловлены в своём строении и деятельности общей нашей организации и служат более узкой, в сравнении с остальными частями нашего организма, основой духовной жизни только в сравнении с остальными частями нашего организма, основой духовной жизни только в относительном смысле, наподобие того, например, как цветоножка есть непосредственный носитель цветка в сравнении с остальным организмом; но как цветоножка невозможна без остального растения, точно так же наша нервная система и мозг невозможны без остального нашего организма.

4.     Мозг – главный орган духовной жизни.  Деятельность его особая, подобно тому, как всякому другому органу свойственна своя: глазу деятельность, отлична от деятельности уха, носа, языка и т.  д.  Разница, однако, в том, что все органы в конце подчинены мозгу, а он занимает правящее положение.  С физиологической стороны мозг и нервная система существуют для всего организма, как и весь организм – для мозга и нервной системы.  Но с духовной стороны физиологическая жизнь служит основой для духовной, весь организм – как бы носителем для нервной системы и мозга.  Говоря образно, клетки, из которых сложен мозг, занимают в нашем организме привилегированное положение, составляют своего рода правящую аристократию.  Эта аристократия действует обыкновенно в согласии с остальным организмом и на его пользу, но может действовать и наперекор ему, в прямом для него ущербе.  Так, усиленная духовная деятельность может повести к расстройству всего организма.  С другой стороны, и духовная деятельность может встречать помеху в общих условиях организма.

5.     Отсюда понятно, что физическая и духовная потребности могут и не совпадать.  Первая затрагивает всё наше существо, а вторая главным образом ту сторону, в которой обнаруживается центральная наша организация,– нервную систему и мозг.

Но и духовные потребности могут быть в разладе.  В  органическом строе нашей личности различают две стороны: эмоциональная и мыслительная.  Каждая имеет свою преимущественную физиологическую основу и свои особые потребности.

Содержание нашей духовной жизни слагается: 1) из состояний первичных, ниоткуда не выводимых, ощущений и отношений, 2) из тех же состояний, воспроизведенных и переработанных памятью и воображением называемых поэтому вторичными, или иначе, – представлениями и 3) из слияниями между теми и другими.  Ни ощущения и представления не могут быть без отношений – без ощущений или представлений.

Ощущения – устой всей душевной жизни.  Они различаются по качеству, окраске или тону, и по силе.  По качеству они распадаются на зрительные, слуховые, обонятельные, вкусовые, осязательные, мускульные, органические (дыхание, сердцебиение, боль и пр.), ощущения движения и положения.  По тону или окраске они бывают удовольствием, неудовольствием, возбуждением, успокоением, напряжением, ослаблением.  Сила ощущения определяется степенью их захвата или яркости.

Отношения бывают: 1) между ощущениями, 2) между представлениями, 3) между ощущениями и представлениями и 4) между отношениями.  Они сводятся к двум группам: отношения сходства и несходства и отношения пространства и времени.  Отношения сходства и несходства и отношения времени свойственны всем состояниям; отношения пространства – только некоторым.

Первичные сливаются с воспроизведёнными.  При виде человека, дерева, в нас возникают представления о прежде виденных людях, деревьях, сливающиеся с наличными ощущениями.  Воспроизведение коренится в порыве духа к самосохранению, к сохранению цельности и полноты жизни.  При текучести душевных переживаний это достигается тем, что каждый данный момент кроет в себе все прежние и намечает будущие, подобно зерну, заключающему в себе всё завещанное ему родителями и предками и полагающему новую жизнь.  В новом дремлет старое воспроизведением пробуждается.  Воспроизведение совершается закономерно, по «законам ассоциации», которых два: закон смежности и закон сходства.  По первому их них, состояния, встречающиеся вместе или в быстрой последовательности, связываются так, что когда воспроизводится одно из них, стремятся возникнуть и остальные, с ним раньше связанные.  По закону сходства, текущие состояния стремятся воспроизвести с ним сходные, испытываемые раньше.  Каждое такое состояние всегда в смежной связи с другими.  Поэтому действием закона сходства предполагается и действие закона смежности.  И, наоборот, для действия закона смежности необходимо действие закона сходства, так как для воспроизведения прошлого текущим последнее должно быть сходно с прошлым.

6.     В одних случаях господствуют первичные, в других – вторичные состояния.  Преобладание тех или других полагается разница между двумя сторонами нашей духовной жизни – эмоциональной и мыслительной.  В первой господствуют первичные, во второй – воспроизведенные.

Под эмоциями (любовь, ненависть, грусть, гнев, радость и т. д.) подразумеваются сложные сочетания из разного рода ощущений, главным образом органических, и представлений, объединённые общим тоном – возбуждением, напряжением, успокоением, ослаблением, удовольствием, неудовольствием.  Общий, не ясно сознаваемый тон давнего мгновения, называется настроением.  Эмоции, достигши высшей степени, известны под именем страстей или эффектов.

7.     Мыслительная деятельность есть поток ощущений, представлений, понятий, идей, суждений, умозаключений.  Как представления суть воспроизведённые и переработанные ощущения, так понятия – воспроизведённые и переработанные представления.  Идея – то же, что представление и понятие, но также и организующая мысль, замысел.  Суждение есть связь представления с представлением, или же представления с понятием; умозаключение или вывод есть результат сравнения суждений.  Мыслительная деятельность может направляться либо эмоцией, либо представлением.  Это последнее, в свою очередь, может носить большую или меньшую эмоциональную окраску.  Мыслительный поток, направляемый эмоцией, называется мечтами, грёзами, а направляемый представлением, называется мышлением, теоретической деятельностью.  Мышление, руководимое представлением о связи между представлениями и ощущениями между собой, есть познавательная деятельность.

8.     В сравнении с ощущениями представления обыкновенно тусклы.  Наиболее ярки представления об единичных вещах или единичные представления, напр., о данном человеке, здании, дереве.  Им по яркости уступают представления общие, обнимающие ряд сходных вещей, напр., представление о человеке, здании, дереве вообще.  Ещё тусклее понятия, отвлекающие от представлений сходные качества, свойства, стороны, признаки, напр., понятие о запахе, вкусе, цвете вообще, о добром, хорошем, красивом и т.  д.  вообще.  При этом чем большему числу вещей эти стороны, свойства, качества, признаки принадлежат, тем понятие темнее.  Понятие «бытие» общее для всех вещей, самое тёмное.

9.     Согласно с только что сказанным, в познавательной деятельности различаются: 1) разнообразие содержания, 2) отношения между этим разнообразием, 3) установление отношений.  Всё это только различимо, но не разделимо.  Поскольку установление отношений рассматривается обособлено, оно называется рассудком и разумом, а тот и другой имеет умом.  Рассудок различает, сравнивает, расчленяет сложное по сходству и различию, связывает расчленённое.  В понятиях им объединяются представления, в суждениях – представления с представлениями и понятиями.  Разум высшая объединяющая деятельность: он доходит до верховных обобщений, принципов, законов, устанавливает путь или методу мышления, объединяет суждения в умозаключения, умозаключения в рассуждения, рассуждения в системы и т.  д.  И рассудок, и разум – лишь различные стороны одной и той же мыслительной деятельности, в свою очередь, неотделимой от воспроизведения с его ассоциациями.  Разница между ассоциациями и рассудком и разумом, главным образом, в том, что нервные не сознаются, а рассудочная и разумная деятельность сознательная.  Однако, и здесь грань только колеблющаяся.

10. Так как ощущения устой нашей духовной жизни, то в нашем сознании может держаться только ощутимое.  Единичные представления, наиболее близкие к ощущениям, находит опору в этих последних, представление общее – в представлениях единичных.  В понятиях самых отвлеченных теряется ощутимая связь с ощутимым; но для того, чтобы неощутимое могло держаться в сознании, нужна ощутимая опора.  Такая опора даётся словом.  Без слова отвлечённое мышление невозможно.  На высоте отвлечений недостаточно произнесённого слова, мимолётного и незакреплённого.  Нужна пребывающая опора, написанное слово, или другой знак.  Самая отвлечённая из наук, математика, зиждется на таких знаках.  Отвлечённое здесь совпадает с наглядным, отношение знака к обозначенному ускользает.  Математик, имеющий дело с алгебраическими знаками или с дифференциалами и интегралами, не выходит из области знаков.  Как без письменных знаков невозможна математика, так без письменности невозможны были бы и сложные отвлечённые построения в других областях.  Здесь порою слово получает такое же самостоятельное значение, как в математике знак.  Философия – область наиболее выраженных отвлечённостей.  Отсюда, нигде нет так много пустословия как в ней.

11.  Раскрыть содержание слова, или точнее, того понятия, представления, которое словом обозначается, значит определить слово, понятие, представление.  Чем сложнее представление или понятие, тем труднее дать ясное и точное определение.  С другой стороны, и понятия совершенно простые, заключающие в себе только один признак, неопределимы.  Нельзя, напр., определить понятие бытия, величины, качества и т.  д.  Врознь ясные определения существуют только для наглядных пространственных и временных отношений.  Однако они бывают точными лишь в том случае, если мы идём не от этих отношений к определениям, а наоборот, первоначально устанавливаем определения и затем подводим под них отношения.  Определению круга, эллипсиса не соответствует вполне не один из существующих в опыте кругов, эллипсисов.  По руководству опытов мы сначала выставляем определения этих геометрических линий и затем подводим под них то, что под них более или менее близко подходит.  С такими первоначально установленными определениями пространственных и временных отношений имеет дело математика.  Здесь одна из причин того, что математика самая точная наука.  Понятия самые сложные неопределимы.  Всё, взятое прямо и непосредственно из опыта, всегда сложно и изменчиво.  Жизнь есть сложный поток и заковать её данные в неподвижные формы нельзя.  Отсюда невозможность других точных определений, кроме математических.  Большинство наших понятий – смутные.  Где нет наглядности, нет и ясности.  В особенности смутны понятия нравственных отношений.  Нельзя, напр., точно определить, что такое добрый, хороший, честный, справедливый и пр.  Математическая точность в нашем умственном обиходе не правило, а исключение.

12. Представления и понятия – отблески, отображения, рефлексия ощущений.  Поэтому мышление, опирающееся на представления и понятия,– деятельность рефлексивная.  Мышление тем рефлексивнее, чем с более отвлечёнными понятиями имеет дело.  Философия – мышление рефлексивное по преимуществу.  Но математическое и вообще научное мышление, при всей его отвлечённости, не есть рефлексия, так как наглядные знаки здесь покрывают отвлечённость.  Основанное на понятиях мышление называется также теоретическим.  Теория значит «умозрение».  Отвлечённые понятия зримы только для ума.  Наиболее отвлечённая наука, математика, наиболее теоретическая.  От умозрения отличается «созерцание».  Этот термин относится к мышлению, сосредотачивающемуся на духовной деятельности.  Рефлексию, о которой сейчас шла речь, нельзя смешивать с «рефлексом».  Под ним подразумевается внешний ответ организма на раздражение (напр., вздрагивание).

13. Воспроизведение, раздражение, фантазия обозначают разновидности одной и той же деятельности, отличающиеся большим или меньшим осложнением воспроизводимого.  В воспроизведение осложнение наименьшее, в фантазии наибольшее; воображение занимает средину.  Воспроизведение близко к копии с воспроизводимого, воображение значительно преобразует воспроизводимое, фантазия его совсем изменяет.

Воспроизведение иначе называется воспоминанием.  Воспоминание и память одно и то же.  Воспоминание объясняется физиологически.  Пережитое оставляет в нервном аппарате предрасположение к воспроизведению, как скоро наступят условия, сходные с теми, какими оно было раньше вызвано.  Грубо можно сравнивать механизм воспроизведения с механизмом музыкального ящика, в котором входят во всевозможные сочетания бесконечное количество валов; игранное раньше может повториться, если выдвинется соответствующий вал.  Впрочем, механизм воспроизведения нам столь мало известен, как механизм всей вообще духовной деятельности.

14. Кроме эмоциональной и мыслительной стороны, обыкновенно различают ещё волю.  Но, как будет пояснено ниже, воля есть не что иное, как порыв содержания этих двух сторон к обнаружению.  Порыв этот, смотри по условиям,  может выступать и как внимание, и как желание, и как побуждение, или мотив, а столкновение побуждений – как борьба мотивов.

15.  Каждая из этих двух сторон имеет свою физиологическую основу.  Эмоциональная жизнь коренится, главным образом, в наших мозговых центрах, а также в центрах, лежащих во внутренних органах – сердце, лёгких, кишечнике, железах и т.  д.  Органом мыслительной деятельности служат преимущественно верхние слои головного мозга.  Это не разрывает связь между той и другой, но только полагает между ними различия.  Мыслительная жизнь действует через мозг на низшие центры, эмоциональная – через низшие центры на мозг.

16. Это различие обнаруживается так резко, что в познавательной деятельности доходит до противоположности эмоционательной.  Главное отличие в том, что познавательная деятельность насквозь ясная: напротив, эмоциональная жизнь не достигает ясности, отчётливости и раздельности, свойственной деятельности познавательной.  Теоретик, напр., математик, ясно сознаёт для чего и почему он поступает так, а не иначе: он господин своего дела; любовь, ненависть вторгаются в него без нашего ведома и не подчиняются ясному сознанию.  Можно отчётливо сознать, что наша любовь и ненависть не находят теоретического определения, и в то же время любить и ненавидеть. 

17. Но дух наш – органическое единство, и потому наша мыслительная деятельность в той или иной мере эмоционально определена, как и, наоборот, всякая эмоциональная деятельность определена мыслительной.  Любящий, ненавидящий и пр., не только волнуется, но и мыслит.  Математик, погруженный в обдумывание задачи, химик, инженер, размышляющие о реакции, постройке, переживают совсем иные состояния, чем влюблённый, гневающийся, ревнующий и т.  д.  Тем не менее, и они испытывают в этой своей деятельности удовольствия и неудовольствия, напряжения, возбуждения, ослабления, успокоения, хотя и своеобразные.

18. Эти своеобразные эмоции объясняются тем, что удовольствия неудовольствия и пр.  могут вырастать из самой деятельности без прямого отношения к какой-нибудь прямой цели, кроме удовлетворения потребности в самой деятельности.  Всякая свободно избранная или вызванная нашей природой деятельность, может быть радостна прежде всего сама по себе.  Достижение побочных целей увеличивает эту радость.  Ко всякому свободному деятелю применимо, с известными ограничениями, то, что Гете говорит о поэте: он поёт, как птица; сложенная им песня для него богатая награда.  Точно так же для всякого деятеля, увлекающегося деятельностью, в ней самой отрада.  Напротив, навязанная деятельность вызывает неудовольствие.  Каждая, и свободно выбранная, и навязанная может также сопровождаться возбуждением, успокоением, напряжением, ослаблением.

Однако наши цели переплетаются: самоцельная изначально деятельность служит и посторонним целям, при том так, что эти последние могут заслонять первоначальную – удовлетворение потребности в деятельности.

19. Чем более эмоционально окрашена деятельность, тем более она личная, индивидуальная, и наоборот, деятельность наиболее свободная от эмоциональной окраски, наиболее безличная.

Наиболее свободна от эмоциональной окраски деятельность познавательная.  Она сосредотачивается не на отношения личности к представлениям, а на отношения между представлениями.  Научная личность, она и её рассматривает, как представление в ряду других.  Насколько возможно, она обезличена.  Как обезличена, она в основе одинакова для множества людей.  По данным современной антропологии нельзя говорить об общечеловеческой логике.  Многие народы мыслят не совсем так, как мы.  У них несколько иная логика, чем у нас.  Женская логика отличается от мужской.  Но если мы возьмем нашу расу в её мужской половине, то в праве утверждать принудительность для нас основных правил нашей логики.  Всякий из нас вынужден признать, что пока значение слова не изменяется, под ним подразумевается одно и то же (знаком тождества); что об одном и том же в одно и то же время в одном и том же отношении нельзя утверждать противоречивое (закон противоречия), что из двух противоречивых суждений должно быть истинно одно (закон исключающего третьего); всякий ищет обосновать своё утверждение или отрицание, так или иначе (закон достаточного основания).

20. Напротив, эмоциональная деятельность всегда личная.  Здесь принудительность неизвестна.  По общему признанию, о чувствах не спорят.  Относительно острых болевых ощущений согласие наибольшее; но в удовольствиях люди сильно расходятся.  Сложные эмоциональные состояния – любовь, ненависть, грусть, очарование, разочарование и т.  д.  насквозь индивидуальны.  Заставить принять тот или иной чисто теоретический взгляд, если он достаточно обоснован, может всякий каждого, но внушить любовь, ненависть может далеко не каждый и не всякому.

21.  Это различие между познавательной и эмоциональной сторонами сказывается и в различии основных требований, ими предъявляемых.  Познавательная сторона требует единства, сведения разнообразия к единству.  В наших понятиях мы объединяем множество представлений по их сходству, суждение есть связь, объединение представлений и понятий, рассуждение, доказательство – сведение к принципу, объединение с ним, научные законы суть обобщения и т.  д.  Эмоциональная сторона, наоборот, требует разнообразия в единстве.  Единообразие ведёт к пресыщению, привычка сглаживает и даже убивает эмоции; напротив, эмоции оживляются, если встречают препятствия, т.  е.  если в своём течении разнообразятся.  Но резкие скачки обыкновенно неприятны, перемена должна быть постепенной и в одном направлении.  Этой переменой в одном направлении вносится в единство разнообразие.

22.  Сколь не различны эмоциональная и познавательная деятельности, они обе – стороны одного и того же существа.  В нас может преобладать то одна, то другая.  Органическим единством нашего духа предполагается возможность их гармонического сочетания.  Мы увидим ниже, что философская деятельность ставит себе эту цель.

Однако, здесь возникает затруднение.  Эмоциональная деятельность – личная, познавательная – безличная.  Каким образом в личности может быть безличное и каким образом оно может объединяться с личным?

Назовём безличное, общее для многих личностей, сверхличным.  Вопрос сводится к следующему: где и какая грань между личным, индивидуальным, в общем, или сверхличным?

 Следующий отдел даёт ответ на этот вопрос.

 

 

 

 

 

 

 

 

V

Личное и сверхличное

 

1.     Каждый из нас совмещает в себе общечеловеческие свойства с расовыми и индивидуальными.  Каждый есть вместе и человек, и человек определенной расы, и особый человек.  Духовные состояния, коренящиеся в общечеловеческих и расовых свойствах, называются объективными, а коренящиеся в индивидуальных – субъективными.

Всякий, переживающий духовные состояния, есть субъект этих состояний, но в субъекте есть объективные стороны; всё переживаемое субъектом есть для него объект; но в объекте есть и субъективные стороны.  Личное субъективно, общее, безличное – объективно.

2.     От определения субъекта, как данной личности, следует отличать субъект, как сознание вообще.  Всё существует для какого-нибудь сознания, и в этом смысле всё субъективно.  Это сознание вообще, свойственное всякой личности, служит предпосылкой всякого существования, так как всё существует для сознания и чрез сознание.

Всё, что мы ощущаем, чувствуем, хотим, все наши ощущения цвета, запаха, вкуса, обоняния, осязания, слуха, голода, холода и пр., все наши мысли о существующем, несуществующем, пространстве, времени, причинности, отношении, внешнем и внутреннем, сознательном и бессознательном, конечном и бесконечном, условном и безусловном, о материи, движении, атомах, молекулах, энергии, силе и проч., все наши представления о вселенной, солнце, звёздах, земле, человеке, дереве, птице и проч., все наши чувства, удовольствия и неудовольствия, все наши волнения – любви, ненависти, надежды, отчаяния, страха, горя, радости и пр., все наши желания от высказанных насущными потребностями до высших чаяний истины, правды, добра и пр., все наши верования и в Бога, и в черта, и в рай, и в ад и пр., все наши учения и науки – богословие, философия, математика, астрономия, химика, ботаника, зоология и пр., чистые и прикладные, всё это составляет содержание сознания и от сознания неотделимо.  Когда мы смотрим на звёздное небо, любуемся его красотою, поражаемся его величием, размышляем о неизмеримых его пространствах, о положение нашей планеты в общей строе мироздания, о том, что всё на ней, не исключая и нас самих со всеми нашими ощущениями, мыслями, волнениями и пр., обусловлено этим строем, то все ощущения, получаемые нами от созерцания звёздного неба, все чувства, волнения, мысли, нами при этом переживаемые – всё это состояния сознания.  Когда мы смотрим на цветы, собираем их, обоняем их запах, когда слушаем пение птиц, то всё это, не исключая и мысли о том, что и цветы, и птицы вне нас и что они причина наших состояний, есть содержание сознания, его состояния, от него неотделимы.  Словом, весь мир со всем, что в нём, со всем его настоящим, прошедшим, будущим, со всеми его неизмеримыми пространствами, со всеми его звёздами, планетами, кометами, и пр., со всеми его научными и ненаучными истолкованиями, со всеми простыми и мудреными о нём понятиями, со всеми его верами, суевериями, со всеми его науками, философиями и религиями, со всеми его радостями и скорбями, со всеми его мыслями, чувствами, упованиями, со всею его роскошью и со всем, что в нём отталкивающего и безобразного, – весь этот светлый и тёмный, звучащий и молчащий, осязаемый и неосязаемый мир есть мир сознания.

Из круга сознания выйти нельзя.  Если у нас нет зрительных ощущений, для нас нет зримого мира.  Если у нас нет слуховых ощущений, для нас не существует мира звуков; если нет осязательных и мускульных ощущений, то для нас нет твёрдого, мягкого, шероховатого, упругости, сопротивления – всего того, что мы называем материей; отсутствие вкусовых, обонятельных ощущений предполагает отсутствие вкусов, запахов; без органических ощущений не было бы ощущений боли, облегчения и т.  д.  Если бы у нас не было бы мыслительной деятельности, мы не могли бы различать, судить, умозаключать, рассуждать, доказывать и т.  д.  Без сознания у нас не было бы ни удовольствия, ни страдания, ни горя, ни радости, ни любви, ни ненависти и т.  д.  Для человека, потерявшего сознание, напр., в обмороке, не существует ничего.

Весь мир оказывается содержанием сознания.

3.     Но сознание в каждой данной личности окрашивается особо её индивидуальными свойствами.  От всеобщего субъекта надо поэтому отличать единичный субъект.  Для всеобщего субъекта существует и всеобщий объект.  Этот всеобщий объект – внешний мир.  Но и этот всеобщий объект в каждом данном субъекте получает своеобразный отпечаток.  Небо, звёзды, солнце, день, ночь, вода, земля, деревья, животные и пр., существует для всех, как объект для сознания; но каждое данное сознание в эти объекты вносит кое-что от себя, их индивидуально окрашивает. 

4.     Отсюда ясно, что наше существо можно рассматривать вместе, как ограниченное и безграничное.  С внешней стороны оно определяется нашим внешним, то есть явным для многих, обликом; с внутренней – связностью наших духовных переживаний, явных прямо и непосредственно только нам.

Эти границы определяют, но не разделяют от среды.  Наше тело вместе со всеми остальными телами – неразъемлемая часть нашей планеты, сливается с ней, а через неё и со всеми на ней телами, составляет с ней и с ними одно целое; эта планета, в свою очередь, есть неразъемлемая часть солнечной системы, сливается с ней, составляет с ней одно целое; наконец, то же справедливо и о солнечной системе по отношению к вселенной.  Живой организм, как уже было сказано, есть поток веществ, в него входящих и из него выходящих.  Отдаваемые одним организмом вещества переходят в другие организмы, как общее им всем достояние.  Настолько организм сливается с окружающей средой, что точно отграничить их невозможно; ничем, например, не отграничены воздух и влага в нашем существе от атмосферных.  Зависимость жизни от солнца общеизвестна.  Зависимость от других небесных тел может выражаться бесконечно малой величиной; но она существует.  Наше тело поэтому открыто для всех земных и небесных сил, стоит от них зависимости, есть их функция.  Со всех сторон оно открыто в беспредельность и для беспредельности, со всех сторон отрицает границы. 

5.     Та же условность границ и в нашем внутреннем существе. 

Ясно это из того, что внешние и внутренние границы сливаются, и если внешние границы раздвигаются до беспредельности, то и внутренние.  Явная только для данного существа граница, отделяющая его от других, есть его духовная граница; явная для него и для многих граница, отделяющая его от других.  Есть его телесная граница.  Но первое неизменно стремится сделаться явной для многих, то есть внешней, телесной, а вторая, как содержание сознания данного существа, есть неизменно одновременно и внутренняя. 

Порыв, лежащий в основе нашего существа, неустанно на пути к обнаружению, к выражению себя внешним образом.

Если бесспорно, что наше существо – неразъемлемая часть мироздания, то несомненно и то, что этот порыв есть часть всеобщего мирового порыва.  Наши действия – преобразованные нашей организацией движения внешней среды.  Каждое наше действие предполагает три момента: 1) внешнее раздражение, или движение, 2) внутренний процесс, вызванный этим раздражением и 3) обнаружение этого процесса в движении.  Внешнее движение (раздражение) переходит во внутреннее и затем опять становится внешним.  Если каждое движение предполагает для себя физиологический процесс, то и наоборот, каждый физиологический процесс предполагает движение, как своё обнаружение.  При слабости процесса движения может и не быть заметным.  Напротив, сильный физиологический процесс всегда на пути к обнаружению.  Духовные переживания, как внутренняя сторона физиологических процессов, неизменно на пути к обнаружению. 

6.     Порыв внутренних состояний к обнаружению есть один из сторон психического автоматизма.  Наиболее нагляден такой порыв в пяти случаях:

а) Настойчивые мысли о действии переходят в действия.  Мысль о тошнотворном вызывает тошноту.  Стоящий над пропастью и думающий о возможности упасть испытывает головокружение, влечение упасть.  Мысль о возможности сделать ошибку ведёт к ошибке.  Музыкант, певец, оратор, опасающиеся сбиться, сбиваются.

б) Другой общеизвестный случай – болтливость.  Каждым словом всегда предполагается движение известных мускулов.  Предполагается оно и соответствующей слову мыслью.  Люди с сильной задерживающей способностью осторожны в словах.  У людей со слабой задерживающей способность «что на уме, то и на языке».  У них мысль быстро переходит в произнесённое слово.

Этот переход мысли в действие называется одномоторной деятельностью.  Ей противополагаются психические параличи, задерживающие действия.  Мысль о невозможности, неспособности произвести движение делает порой движение невозможным.  Медицина знает ряд таких случаев. 

в) Сильные эмоции обнаруживаются в выражении лица, положении тела, действиях.  Общеизвестны внешние отличия разгневанного от благожелательного, весёлого от грустного, гордого от приниженного и т.  д. 

В этих трёх случаях душевное содержание обнаруживается соответствующим образом непосредственно.  В двух следующих оно рвётся к обнаружению окольным путём, косвенно. 

г) Представление, вызываемые страстью, отличаются особою яркостью, так что утрачивается грань между вымыслом и действительностью.  Ревнивец видит измену там, где её нет.  У страха глаза велики.  Любящий преувеличивать достоинства, ненавидящий – недостатки; для первого недостатки заслоняются достоинствами, часто мнимыми, для второго наоборот.  Ожидающий в каждом сколько-нибудь подходящем облик видит ожидаемое.  Во всех этих случаях внутренний образ получает значение внешнего факта и побуждает к соответствующим действиям. 

д) Строимые живым воображением образы получают для одарённых им людей значение зримого и ощутимого.  Поэты, художники видят пред собою то, что творят, музыканты – слышать.  Глухой Бетховен слушал внутреннюю гармонию.

Подобные сильные переживания с трудом удерживаются.  Созревшая мысль сама собою выливается.  Что не выражено одним, выражается другим.  Известны поговорки: от полноты сердца уста глаголют, у кого что болит, тот про то и говорит, и т.  д.  Поэтому к душевной жизни вполне применимо, что «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».  Несмотря на безграничность, которая в нас вторгается, мы из этой безграничности в нашим сознанием схватываем не много.  Вследствие этого обиход нашего сознания невелик, и что не обнаруживается одним из нас, обнаруживается другими. 

7.     Впрочем, обнаружением личности служат не отдельные только ей действия, но все её поступки, всё поведения, вся жизнь в целом.  Наша обстановка, наши платье, наше имущество, наше семейное и общественное положение, избранная нами деятельность, отношение к людям, излюбленные удовольствия, склонности и уклончивости – всё это явным для многих способом раскрывает нашу личность. 

8.     С другой стороны, всё внешнее существует лишь для внутреннего как объект для субъекта, есть содержание сознания, лежит поэтому во внутренних границах.  И с этой стороны внешние и внутренние границы сливаются.

9.     При условности внешних и внутренних границ не может быть и безусловной разобщенности между личностями.  Общность полагается уже тем, что на ряду с индивидуальными свойствами у нас есть родовые и, следовательно, на ряду с индивидуальным содержанием сознания, содержание родовое.  Это содержание настолько широко, что личное им заслоняется.  Выше было сказано, сколь многим содержание нашего сознания обязано нашим предкам.  Не в меньшей мере наша личность богатство своей жизни обязана общению с живыми личностями.  Да и каким образом при безусловной разобщённости, при отсутствии общего, возможно было бы взаимное понимание? Каким образом без такого общего могла бы существовать практическая деятельность, полагающаяся на чужую душу, как на нечто в общем и главном открытая и известное?

10.  Причиной этой условности границ в том, что мироздание – сомкнутая система, где всё тесно и неразрывно между собою связано.  Мы привыкли говорить о солнечной системе, но забываем, что наша планета – то же система, при ближайшем рассмотрении ещё более связанная, чем солнечная.  О всём мироздании мы обыкновенно не думаем и даже о нём забываем, так как для нас важно лишь то, что нас наиболее близко касается.  Но при решении общих вопросов границы рассмотрения расширяться сообразно с широтою вопросов. 

 

 

VI

Сознательное и бессознательное

 

1.     Хотя наше существо постоянно выходит в беспредельность и постоянно втягивает её в свои пределы, тем не менее, круг нашего сознания ограничен.  Если уподобить сознание свету, а то, что мы не сознаём, тем, наше сознание – небольшой светоч, освещающий небольшой круг, за которым простирается необъятная для нас тьма. В сменяющихся волнах нашего духовного потока ярко освещены лишь гребни; чем ближе к долине волны, тем свет слабее, а в долинах едва мерцает или совсем не светит; да и гребни волны не всегда горят одинаково ярким светом, порой светятся тускло, а то и совсем потухают.  Нервный процесс для данного существа может быть или не быть носителем сознания, в зависимости от силы или напряжённости.  Как железо может накалиться только при известной температуре, так и для того, чтобы движение в нервной системе стало для данного существа сознательным процессом, необходима известная сила движения.  Степень, до которой должна быть доведена сила нервного процесса, чтобы она была для данного существа носителем сознания, называется порогом сознания.  Если этот процесс обусловлен главным образом внешним раздражением, а не изначала присущей организму энергией, то сила процесса определяется, прежде всего, степенью раздражения, или порогом раздражения; для процесса, обусловленного главным образом внутренней энергией организма, точно также существует порог, который в противоположность порогу раздражения или внешнему порогу, называется внутренним порогом.  Для различных существ, а также для различных процессов одного и того же существа, бывают различные пороги сознания.

Нервный процесс, служащий носителем сознания, называется психофизическим.  Психофизическое движение то поднимается над порогом, то под порог опускается.  В первом случае деятельность организма сознательная, во втором – бессознательная.  Духовная жизнь, таким образом, протекает волнообразно.

2.     Объём воды, или что - то же, широта психофизического процесса, или иначе, соответствующее ему содержание сознания носит название поля сознания, а высота волны или напряжённость психофизического процесса соответствует яркости сознания.  Наиболее напряжённый процесс, вершина волны, есть область наиболее яркого сознания, или иначе, область внимания.  Внимание, вызванное главным образом внутренними, лежащими в организме, причинами, есть внимание к своим личным состояниям, а внимание, вызванное главным образом внешними организму причинами, есть внимание внешнее.  Напряжённость психофизического процесса может одинаково быть и эмоциональной и мыслительной.  Напряжённость эмоционального процесса есть эффект, страсть; напряжённость мыслительного, руководимого эмоциями, есть задумчивость; напряжённость мышления есть размышление.  Размышление над внешними состояниями бывает тогда, когда эти последние перемешивают внутренние, размышление над внутренними – в противоположном случае.

3.     Как из потока вещества физиологический процесс берёт только некоторые части, а в непосредственное общение с остальными, лежащими вне тесного круга его жизни, заметным образом не входит, точно так же и духовный организм общается сознанием лишь с некоторыми областями, а остальные лежат вне круга или, как обыкновенно говорят, вне подсознания.

Лежащие вне поля сознания данного организма области, т. е. области несознаваемые, называются, не совсем правильно, бессознательными.  Лучше называть их подсознательными или несознаваемыми.

Несознаваемое охватывает всю область индивидуального сознания совершено так же, как посторонняя нашему организму жизнь охватывает нашу жизнь.  Оно широко участвует в ощущениях, в памяти, влечении, течении мыслей, воображения, вдохновения.  Мы не сознаём тех процессов, посредством которых происходят ощущения; не сознаём, как память хранит содержание нашего сознания; не сознаём причин наших влечений; не сознаём почему возникают у нас известные мысли и чем обусловлен их поток; не сознаём причин игры воображения; не сознаём источников вдохновения.

4.     В двух случаях несознаваемое особенно ярко говорит о своём существовании:

Во-первых, в наших эмоциях.  Эмоциональная жизнь зарождается и протекает под порогом сознания.  Любовь, ненависть, ревность, грусть и т.  д.  в основе безотчётны.  Мы даём о них отчёт лишь после того, как они появились.  Эмоции, основные на отчётливом, ясном разумении вымышленные, головные, мозговые и справедливо оцениваются, как истинные.  Но подсознательный поток эмоциональной жизни постоянно вторгается в жизнь сознания, даст ей тон, окраску её направляет.  Вопреки распространённому взгляду на разум.  Как на руководителя жизни, он подчиняется эмоциям, тому, что нас радует или печалит, что мы любим или ненавидим, нас возбуждает или держит в напряжении.  Разум.  Сильный в теоретической области, становится двигателем лишь тогда, когда согрет чувством.  Только напоенная страстью мысль побеждает людей.

Во-вторых, в несознаваемом коренится широкая область наших некоторых действий.  Под ненамеренными действиями подразумеваются такие, в которых действие предшествует сознанию действия.  К таким действиям относятся большинство обнаружений психического автоматизма.  Сильные чувства побуждают к поступкам, совершаемым порою помимо нашей воли и о которых мы в последствии сожалеем, напр., в припадке гнева оскорблением словом, действием, бурной сценой любви, ненависти, ревности и т.  д. 

Особенно важно отметить действие, вызываемые психической заразой.  Степенью заразительности духовных произведений объясняется их значение.  Вопрос об этой заразе поэтому для нас первостепенной важности.

Психическая зараза состоит в том, что в нас незаметно для нас проникает представление о каком-нибудь действии или состоянии, способных вызывать это действие или состояние.

Различаются следующие виды психической заразы:

а) Невольное подражание.  При таком подражании действие воспринимается прямо и непосредственно.  Общеизвестный пример – зевота.  Вид зевающего способен вызвать зевоту у других.  Менее известный, но более важный пример – симпатия.  Она протекает в трёх моментах.  Во-первых, тот, кому мы сочувствуем, испытывает какую-нибудь эмоцию, напр., горе.  Во-вторых, он выражает её неизвестным образом – грустным образом, слезами и проч.  В третьих, мы бессознательно воспроизводим эти выражения: при взгляде на плачущего у нас навёртываются слёзы и т.  д.  В четвёртых, эти выражения порождают в нас соответствующую эмоцию – мы сами испытываем горе.  Отсюда – ряд действий – напр., к облегчению чужого горя, к избеганию мысли о нём и т.  д.  Симпатия может возникать и не прямо, а косвенно через внушение.

б) Внушение.  Внушение бывает тогда, когда заражающие представление проникает в нас не прямо, как при подражании, но посредством другого представления, обыкновенно какого-нибудь знака, символа, чаще всего слова, сказанного, написанного, напечатанного.  Представление вкрадывается в нас через эти символы и определяет наши состояния и действия.  При чтении трогательного романа иные плачут.  Описанием любовных сцен распаляется страсть.  Изображение преступления способно натолкнуть на преступление.

Наиболее ярко обнаруживается действие внушения в состоянии гипноза.  Внушение действует в этих случаях обыкновенно с неотразимой силой.  В некоторых случаях гипноза можно внушать не только действие, но и физиологические изменения, напр.: опухали, красноту, нарывы, расстройства или восстановление функций и т.  д.  Между прочим, гипнотики по внушению пишут, рисуют, без сознания того, что делают.

Внушение может идти не только извне, но и от нас самих.  В этом случае оно называется самовнушение.  Внушение, действующее долго и неотразимо, известно под именем наваждения.

Выше уже сказано было о значении внушения в обиходе нашей духовной жизни.  Всякого рода философские, религиозные и пр.  построения действуют, главным образом, через внушение.

в) Обаяние.  Под обаянием подразумевается порабощающее вторжение одной личности в другую или другие.  Личность «производит сильное впечатление», врезывается этим сильным впечатлением и определяет собою поведение тех, кто такое впечатление испытывает.  Причины такого захвата различны, частью физиологические, частью духовные.  Влюбленность, преклонение перед силой, успехом, властью, знатностью, авторитетом – общеизвестные примеры обаяния.  Лица, производящие обаяние, могут быть в умственном и нравственном отношении ничтожными.  Среди руководителей толпы можно найти не мало таких, которые, несмотря на умственную слабость, становятся авторитетами.  Можно сказать даже более, чем сильнее течение захватывает большинство людей, тем это течение с теоретической стороны слабее.  Умственный уровень народных масс невелик.  Для слабых умов построения сильных умов не пригодны.  В народные массы они проникают обыкновенно искажёнными.

Эти замечания для оценки значения философских построений должны быть руководящими.  К этому вопросу предстоит ещё вернуться.

5.     Ненамеренным действиям противополагаются намеренные.  В намеренных действиях сознание действия предшествует действию.  Это сознание действия называется мотивом, а деятельность, направляемая мотивами, волевой, воли.  Обычными мотивами бывают удовольствие и неудовольствия.  Мы стремимся к тому, что доставляет удовольствие, и отвращаемся от того, что доставляет неудовольствие.  Тем не менее, далеко не все действия вызываются этими мотивами.  Действие может вызываться и мыслью о необходимости действовать.  Человек, бросающийся в огонь для спасения погибающих, действует не по мотивам удовольствия и неудовольствия.  Подобные действия объясняются из способности представлений о действиях переходить в действие, т.  е.  идеомоторной деятельностью, о которой уже была речь.

Намеренные, или волевые, действия, в противоположность автоматическим ближе определяются двумя признаками: 1) в волевой деятельности представления осуществляются сознательно и 2) волевая деятельность предполагает выбор.  Когда мы действуем по воле, мы даём себе отчёт в своих действиях и предпочитаем одни другим.  Этот выбор, в конечном исследовании, оказывается колебанием между различной напряжённости представлениями из которых в конце берёт верх сильнейшее.  Когда, например, мы раздумываем о том, идти или нет, то в нас борются два эти представления.  Действия наступают тогда, когда берёт верх одно из них.

6) Впрочем, грань между намеренными и ненамеренными действиями колеблющаяся.  Сознание может быть различной яркости.  Автоматические действия возникают при брежжущем сознании, достигающем полной яркости лишь по окончании действия.  С другой стороны, привычные сознательные действия при частом повторении становятся автоматическими.  С значительным напряжением внимания мы выучиваемся читать, писать, играть на музыкальном инструменте, даже ходить, но по мере упражнения все эти действия происходят настолько автоматически, что вторжения в них сознания нарушает их правильное течение: если бы музыкант, певец стали бы во время игры, пения обдумывать свои действия, исполнение было бы дурным.  С физиологической стороны, сознательный психофизический процесс протекает напряжённо, но медленно: процесс автоматический менее напряжённо, но быстро.  В противоположность сознательным.  Автоматические действия совершаются легко и без задержки.

7.  С вопросом о различии между намеренными и ненамеренными действиями связан другой – о свободе воли.

Свобода обыкновенно определяется двояко: во-первых, как способность беспричинно начинать ряд действий, и во-вторых, как способность к самоопределению или беспричинному выбору того или другого действия.

Тем и другим определением устраняется зависимость субъекта от причинности, а, следовательно, и от времени, так как во времени каждый последующий момент обусловлен предыдущими, и оно есть поэтому текущая причинность.  Но в мире явлений, т.  е.  реальной действительность, всё подчиненно времени и, следовательно, причинности.  Ничего вневременного и беспричинного в такой действительности мы не знаем и не можем знать, так как самая наша познавательная деятельность, наша мысль, находится во времени.  Если бы поэтому и существовал вневременный и внепричинный субъект, то он не имел бы к наличной действительности, а, следовательно, и к нашим поступкам никакого отношения.  Хотя про такой субъект и говорят, что он способен беспричинно начинать ряд действий, на деле он начинать не мог бы, так как понятием «начинать» предполагается время.  По тому же основанию он не мог бы и самоопределяться: самоопределение есть действие, а каждое действие происходит во времени.

Последить причину наших действий мешает нам прежде всего сложность нашего организма.  Смотря на простую машину, мы легко понимаем её действия; но чем сложнее механизм, тем для несведущего труднее объяснить его деятельность.  Если бы пред нами был автомат, состоящий из бесчисленного множества колёс, рычагов и т. д., и производил такие же сложные и недоступные нашему учёту действия, как механизм нашего тела, то мы могли бы не признать его деятельность свободной, только зная, что пред нами машина; не будь у нас такого знания и действуй автомат в таких условиях, чтобы его внешний облик не выдавал его истинной природы (в отдалении, при должном освещении и т. д.), мы бы не колеблясь признали его за существо свободное.  Дикари, не знающие ни каких сложных машин, считают живым, напр., пароход.

Наши действия вызываются двоякою причинностью: 1) внешней, посторонней нашему организму, и 2) внутренней, лежащей в самом нашем организме, в изначально присущей ему энергии, сосредоточенной прежде всего в мозгу и нервной системе.  Эта внутренняя причинность и обусловливает наши собственные, свободные действия, в противоположность вынужденным, навязанным извне; но так как во вселенной нет ничего безусловно обособленного и замкнутого, то эта внутренняя причинность всегда стоит в той или иной, близкой или отдалённой, зависимости от внешней, и грань между той и другой провести нельзя.  Если действие очевидно не вынужденно никакой внешней причинностью (к которой обыкновенно причисляются и болезни и расстройства нашего организма), то такое действие может быть названо свободным, а причина его – самоопределение.  Гипнотик, действующий по внушению, кажется нам поступающим свободно, пока мы не знаем причины его действий; как скоро она нам известна, мы считаем действия вынужденными.  Вполне свободными и самоопределяющими были бы наши действия в том случае, если бы наша внутренняя причинность была единственной.  Деятельность по внутренней необходимости или причинности такого вполне точное определение свободы.

Житейская практика с её нравственными нормами, суждениями, оценкой, наградами и наказаниями не опровергает такой теории.  Мы хвалим и порицаем не только людей, животных, но и машины, при этом совершенно так же, как и людей.  «Эти часы идут прекрасно; чудная вещь; нельзя нахвалиться; всегда верны и исправны; а эти – напротив, никуда негодны, то отстают, то бегут вперёд, то бьют правильно, то начинают барабанить как попало, как им вздумается».  Машины точно также портятся, могут быть исправлены, а иные неисправимы, как люди.  Бессмысленно наказывать машину за её негодность и награждать за достоинства, не выпрямлять погнувшиеся части, сколачивать и свинчивать расшатавшиеся и смазывать колёса и рычаги, чтобы действовали лучше, можно и должно.  Для людей наказания и награды имеют подобное же значение, как для машины починка и смазка.

Нередко противоположность между человеком и машиной усматривается в том, что человек может совершенствоваться, а машины – нет.  Относительно наших простых механизмов это замечание вполне правильно; но невозможное для простого механизма возможно для сложного.  Центробежный регулятор сам собою уравновешивает ход машины; с более совершенными приспособлениями достижимы и более совершенные результаты.  Бесспорно, машина не сама себе создала регулятор, его создал человек; но ведь – «самосовершенствование» человека зависит от беспредельно многих условий, служащих ему регуляторами.  Новая машина порою идёт не совсем гладко, со временем части уравновешиваются, колёса и рычаги «обходятся»; машина становится лучше, исправляется сама собою.  Опыт жизни, столкновения с людьми Тосно также способны исправить человека, сделать его лучшим.

Сходство живого организма с машиной в одних отношениях не исключает противоположности в других.  На коренное различие уже было указано: 1) живой организм действует по изначально заложенному в нём внутреннему порыву, т.  е.  по внутренней необходимости, машина – по заложенному извне, по внешней необходимости, 2) деятельность живого организма творческая, в широких границах неопределённая, деятельность машины механическая, предопределённая как в общем, так и в частностях.  Оттого нельзя говорить о свободных поступках машины, о поступках людей и животных это вполне уместно.  Но оценка всякой деятельности, входящей в наш повседневный обиход, и механической, и немеханической, у нас одинакова: мы одобряем соответствующую нашим планам, целям, намерениям, ожиданиям, надеждам, расчётам и т.  д.  и порицаем несоответствующую.  Одинаковы и приёмы приспособлять деятельность в желательном для нас смысле.  Кроме приведённых примеров, особенно близко напоминающим течение жизни своеобразной неопределённостью, поворотами, изгибами, «капризами».  В известных пределах мы можем направлять русло в желательную сторону; в одних случаях мы облегчаем течение, расчищаем русло, его углубляем; в других – затрудняем, ставим запруды, плотины.  Подобно этому мы направляем согласно с нашими намерениями деятельность животных, поощряем одну, обуздываем другую.  Также мы поступаем и с людьми.  Мы стараемся направить поток их жизни в желательном для нас смысле.  Награды, поощрения, похвалы, а с другой стороны, наказания, меры принуждения в основе то же, что содействие течению реки и ему противодействие, его обуздание.

Однако чем бы действия не вызывались, сознательными или бессознательными состояниями, они всегда предполагают побуждение – порыв к действию.  Нам нужно поэтому ближе рассмотреть виды порывов.

 

VII

Наши порывы

 

1.     В порыве надо различать между внутренней и внешней стороной.  Внутренняя, или духовная, сторона может быть одинаково эмоциональной и мыслительной.  О той и другой выше уже достаточно сказано.  Внешняя обнаруживается в восприимчивости и деятельности.  Восприимчивость есть заряд порыва, а деятельность – его разряд.  Без восприятия пищи живое существо погибло бы, ослабление питания ведёт и к ослаблению жизненной деятельности.  То же и в духовной жизни: плодотворность и здесь предполагает богатую восприимчивость.  Эта восприимчивость может и не наблюдаться и в данное время, но её необходимо предположить в прошлой истории существа для объяснения богатства духовного содержания и богатства его деятельности.  Платон выставил с этой целью мифологическое учение, что душа переживает множество воплощений, в каждом из которых созерцает сущее; наиболее созерцавшая вселяется в наиболее одарённого человека.  Иначе выражает ту же мысль Спенсер, рассматривая мозг как организованную запись бесчисленного количества переживаний, испытанных не только данным существом, но всеми его предками в человеческом и животном мире.  По этой теории, результаты, производящиеся в организме в наиболее однообразными и частыми переживаниями, завещаются последовательно одним поколением другому.  Таким образом, накопляется высокая умственная способность, дремлющая в мозгу ребёнка, но которую последующая жизнь ребёнка упражняет, а может быть и усиливает или усложняет, и которая с этими прибавлениями завещается будущим поколениям.  Вследствие этого происходит различие в объёме и весе мозга у различных народов, и соответственно с этим то, что некоторые способности, почти не существующие у низших рас, становятся врождёнными у рас более высоких,– что от дикарей, неспособных сосчитать своих пальцев и говорящих первобытным языком, выходят под конец Ньютоны и Шекспиры.

Приобретаемое восприимчивостью раздражается в действиях; последние возникают, как скоро порыв достигает известного напряжения.

2.     Чем больше сдерживается обнаружение порыва, тем больше он углубляется, становится внутренним, духовным.  Порыв к размножению превращается в платоническую любовь, в «сотканные из лунного света и благоухающие розой, жасмином и жимолостью» грёзы любви; порыв гнева – в злобу, чувство мести; замкнутый в себе порыв к лютости, жестокости – в самобичевание, самоугрызение.  В таких случаях выступает своеобразная «алхимия сердца», претворяющая внешнее во внутреннее или последнее усиливающая.  Это соотносительность внешнего и внутреннего сказывается и в том, что чем выше духовность человека, тем менее склонен он к внешней деятельности, и чем более склонен к духовной, тем меньше к внешней.  Практики обыкновенно плохие теоретики, хорошие теоретики – плохие практики.  Художники, поэты, философы, учённые мало приспособлены к практической деятельности, практические дельцы – к деятельности художественной, философской, научной.  Наши духовные состояния тем глубже, чем менее способны излиться во внешних выражениях, и чем мельче, тем скорее в таких выражениях исчерпываются.  Глубокое горе нельзя быстро выплакать, глубокую радость истощить в скоропреходящем веселье.  Напротив, мелкие горе, радость изливаются очень скоро.  Поверхностная любовь, простое увлечение, прекращаются с удовлетворение животной потребности: любовь глубокая его переживает и т.  д.  На взгляд Ницше, высшая духовность культурных народов – следствие навязанной им сдержанности.  Внутренний мир, сначала как бы тонко натянутый между двумя кожами, раздаётся и вырастает, получает глубину, широту и высоту в той мере, в какой задерживаются внешние разряды человека.

3.     Порывы распадаются, сообразно с общим составом нашего существа, на личные и сверхличные.  Провести резкую грань между теми и другими нельзя.  Сверхличный порыв, обнаруживаясь в личности, получает личную окраску.  С другой стороны, личное, выходя за пределы личности, становится сверхличным.  При неразъемлемости нашей личности от общего строя мироздания все наши порывы – часть всеобщего мирового порыва и уже потому сверхличны.

4.     Наиболее личный (или что то же – эгоистический) порыв – порыв к самосохранению.  Испытывая со всех сторон беспредельное множество воздействий, организм вынужден давать им отпор.  Иначе он был бы сметён этими воздействиями.  Чтобы существовать, он должен отстаивать себя, свою индивидуальность, своё «я», должен бороться против того, что противодействует его существованию, и для того, чтобы поддерживать это существование.  Таким образом, эгоизм и борьба коренятся в самих условиях жизни организма.

Сказанное одинаково относится к физическому и духовному организму.  В тех случаях, где личное не заслоняется сверхличным, духовная деятельность направляется порывом личности к самосохранению.  От религии каждый ожидает прежде всего собственного благополучия и спасения.  К философии прибегают в надежде найти опору и руководство для своей жизни.  В художестве каждый ищет своего удовлетворения.  Наука вырастает из потребности в знании, нужном каждому, главным образом, в своих личных целях.  При этом каждый ревниво оберегает своё духовное сокровище от посягательство на него других.  Эгоизм обнаруживается в духовной области как нетерпимость с её неизменными спутниками озлоблением и борьбой против неодинаково мыслящих.

5.                                            Порыв к самосохранению подразумевается порывом к развитию и организации.  Живой организм до известного предела неустанно развивается, а по самому понятию об организме это развитие есть организующая деятельность.  Как наш физический организм связывает различное, так и духовный.  Организующая деятельность свойственна одинаково тому и другому.  Совершаемые в определенном направлении анализ, или разложение, и синтез, или сочетание, лежат в основе обеих этих организующих деятельностей.  Это определенное направление – к устойчивому гармоническому сглаживанию разнородного или, если говорить в терминах механики, к уравновешенности.  Такая уравновешенность есть здоровье одинаково для тела и для духа.  Каждое живое существо бессознательно стремится к такому состоянию.  В человеческом существе выступает сознательно стремление к поддержанию физического здоровья, а на высших ступенях – к слаживанию духовной жизни.

Здесь один из корней наших объединяющих, синтезирующих, примиряющих деятельностей, к которым, на ряду с религией, художеством, поэзией, наукой, принадлежит и философия.

Этими деятельностями достигается троякая гармония: 1) в духе самого деятеля, 2) в других личностях, устраивающих результаты такой деятельности как организующие начала, 3) гармония между данной личностью и другими личностями.

6.     Настолько важна для нас организующая деятельность, что всё для нас ценное, т.  е.  нужное, полезное, приятное, мы определяем ею.  Наши ценности сводятся к трём: истина, благо, красота.  Под истиной подразумевается то, что сорганизовано с нашим познавательным опытом, иначе – содержанием нашего знания в данное время, что к нему прилажено, находится с ними в соответствии, ему не противоречит и им подтверждается; под благом – соответствие с той или другой целью и в конце с высшей – нашим счастьем; под красотой то, что нравится нам или своей внутренней слаженностью, или прилаженостью к нашим вкусам, или, наконец, тем и другим.

7.     Сверхличный порыв обнаруживается в общении, взаимности и благожелательности.  Действие, которое испытывает организм, и противодействие, которое он оказывает, подразумевает его общение с тем, что на него действует и чему он противодействует.  Каждое мгновение в организм вторгается среда, и каждое мгновение он вторгается в среду.  В нас постоянно входит беспредельность, и мы постоянно в неё входим.  Взамен того, что мы от среды получаем, мы ей всегда и неизменно отдаём кое-что от себя.  «Возьми и дай»– основное правило жизни.  Для внешней среды безразлично, что мы из неё берём и ей возвращаем.  Но то, что дают растения нужно для животных, и наоборот.  Без общения человеческая жизнь была бы невозможна.  Особенно наглядно эта взаимность выражается в человеческом общежитии.  Как уже было пояснено, человек по природе общежительное существо.  Зерно общежития – семья.  Из семьи вырастает род, из рода – племя.  Семьи, роды и племена объединяются в государства.  Чем сложнее общежитие, тем больше зависимости одних членов от других.  С ростом общежития вырастают и нужды его членов.  Каждый обыкновенно силён только в одной какой-нибудь области или в некоторых.  Отсюда потребность у каждого в услугах других.  Первобытный человек берёт почти всё, что ему нужно из окружающей среды, а то, что не даёт среда, изготавливает сам.  Возрастающие потребности делают необходимым разделение труда.  Одновременно и расширяется общение с разнородными лицами.  В современных обществах нельзя обойтись без каменщика, плотника, мельника, пекаря, портного, сапожника и т.  д.  В духовной области те же возрастания потребностей, разделение труда и необходимость пользоваться трудом других.  Религией в различных отношениях пользуются и художники, и философы, и учёные, как и наоборот, религия пользуется и наукой, и художеством, и философией.  Без науки не могла бы развиваться философия, без философии – наука.  Каждый деятель пользуется услугами другого.  Наряду с борьбой за существование идёт взаимопомощь.

Вызывается она не только одной нуждой, но и благожелательством.  В родительской, особенно в материнской заботливости заложены бескорыстные благожелательные чувства.  Сопутствующая общению симпатия, способность входить в чувства другого, сорадоваться и сопечалиться служат, наряду с нуждой, могучим устоем сообщества.  Наши радости бывают полными только на людях, печали облегчаются видом чужих горестей и участием к нам других.  На людях, говорят, и смерть красна.  В горе даже нелюдимые склоны искать утешения в общении с другими.  За редкими исключениями, скука – удел одинокой жизни.  Одиночное заключение одно из тяжёлых наказаний.  Как наряду с борьбой идёт взаимопомощь, так и наряду с эгоизмом – благожелательство.

Широкие общежития вследствие слабой связи между членами обыкновенно мало удовлетворяют.  В них поэтому возникают более тесные.  В каждом государстве существуют явные или тайные сообщества, содружества, союзы, кружки, партии.  Устранить их так же нельзя, как переделать человеческую природу.  Особенно в тяжёлые по тем или другим причинам времена и вообще при тяжёлых условиях жизни заявляет о себе настойчиво потребность в тесных сообществах.  В противоположность водяному потоку, сверху часто бурному, а внутри спокойному, поток общественной жизни при внешнем спокойствии нередко внутри бороздится бурливыми течениями, идущими главным образом из тесных сообществ.  Эти последние один из крупных деятелей истории.  Различные религиозные союзы, синагога, а затем христианская церковь (т.  е.  собрание верующих) способствовали разложению римской империи и образованию нового уклада жизни.  Христианство своим успехом было обязано в значительной мере своему церковному, собирающему направлению.  Как центры единения, с религиозными союзами, синагогой и церковью могут быть сопоставлены философские школы, которые были для их верных тем, чем для евреев синагоги и церковь для христиан.

Сознательно или бессознательно каждый религиозный деятель, философ, художник, учёный работает не для себя только, но и для других, объединяет этих других своей деятельностью и её результатами.  Чем на более широкий и продолжительный захват он способен, тем его деятельность в положительном или отрицательном смысле значительнее для данного общества.  Религиозные деятели и поэты тянут за собой наибольшие массы, менее захватывают философы, ещё менее представители науки.  Однако, все в известной мере работают в духе сообщества по-своему.

8.     Из взаимности, общительности и благожелательности вырастают два устоя общежития – нравственность и право.  По первоначальному значению, нравственно то, что нравится, и что поэтому пошло в обычай, стало нравом.  Постепенно, словом «нравственность» начинает обозначаться то, что в общежитии наиболее нравится.  Наиболее нравится такое обхождение с нами, такие с нами поступки, такое поведение других, которые нам желательны.  Служат нашим целям, намерениям.  Опыт скоро убеждает, что таких поступком мы можем ожидать от других лишь в том случае, если с другими будем поступать так, как мы желаем, чтобы другие поступали с нами.  «Око за око, зуб за зуб», зло за зло, добро за добро – основное правило первобытной жизни.  Зла для себя никто не желает; поэтому правило «зло за зло» отпадает, остаётся другое – «добро за добро», а зло карается и устраняется той совокупностью принудительных мер, которая вырабатывается общежитием для обуздания зла и его корня, эгоизма, и которая называется нравом.  Сознание необходимости действовать согласно с нравственностью и нравом называется совестью, долгом.  Вследствие неустанного повторения побуждений нравственности и нрава из поколения в поколение, эти побуждения кажутся изначально данными природой или, для религиозного сознания, данными Богом.  У людей, склоченных к самоотречению, нравственное и правовое сознание достигает порою такого напряжения, что становится господствующим порывом.  Так происходят справедливцы ради справедливости, люди долга, праведники.

9.     Наиболее ярко сверхличное сказывается в порыве к размножению этот порыв по силе не уступает порыву к самосохранению и даже порою его заглушает.  Здесь личный порыв заслоняется сверхличным, родовым.  В нём рвётся к жизни целый род, стремящийся к продолжению.  Особь здесь лишь проводник того движения, которое заложено в неё предками и передаётся ею потомству.  В сравнении с родом особь мимолётное существо и при размножении личный её порыв пересиливается родовым.  В растительном и животном царствах известны примеры существ, живущих лишь для размножения и одновременно с ним погибающих.  Любовная тревога в человеческом обществе нередко в прямой ущерб влюбленным.  Жизнь многих родителей приносится почти всецело в жертву детям.  Во всех этих случаях сверхличное господствует над личным.

10. Порыв к размножению свидетельствует об изобилии жизни, неспособной вместиться в узких пределах единичных существ и переливающейся через их край.  В общем надо признать жизнь щедрой и даже расточительной.  Её источник, солнце – очаг неизмеримой мощи.  К нам на землю попадают лишь немногие его животворные лучи, остальные рассеиваются по другим планетам и в мировом пространстве.  Но и этих немногих лучей достаточно не только для распространения и поддержания жизни, но и для её разнообразия, полноты, красоты, роскоши.  Эти разнообразия, полнота, красота, роскошь самобытные, ни к чему не сводимые, свойства жизни.  Пытаться истолковать их из одного только служебного их отношения к чему-либо значит становиться на узкую точку зрения, не только не оправдываемую фактами, но идущую с ними в разрез.  Вселенная – система, где всё тесно связано, находится во взаимоотношении, служит одно для другого, но за этим служебным отношением нельзя забывать и самобытности каждого из членов системы.  От внешних отношений надо отличать внутреннею природу каждой вещи, существующую для себя.  Относительно живых существ это давно известно.  Лев, овца, человек, лилия, крапива существуют прежде всего для себя.  То же, несомненно, и обо всём другом.  Алмаз существует не только для того, чтобы служить украшением или резать стекло, сера не только для того, чтобы из неё готовить порох, серную кислоту, спички.  И алмаз, и сера, и всякое другое вещество существуют, как особи, для себя.  Та же самобытность и качествах.  Цвета, форма, запахи, тяжесть и проч.  самобытны.  Красота, полнота, разнообразие, роскошь, пышность не оставляют исключения.  То же справедливо и относительно произведений человеческого творчества.  Каждое такое произведение есть особь, существует не только для другого, но и для себя.

11.  Ограничения, налагаемые личностью, в особенности те, которые сказываются в неизбежных столкновениях, борьбе, заботах, неприятностях, испытаниях порою как тяжёлое бремя, от которого отрадно освободиться.  Наряду с порывом к самосохранению идёт порыв к самозабвению.  Это самозабвение достигается двумя путями: 1) отвлечением сознания чем-нибудь для данной личности посторонним и 2) затемнением сознания.

Отвлечение посторонним может быть двоякого рода: преходящим, неполным и лёгким, и постоянным, полным и на обычный взгляд тягостным.  Первый род называется развлечением, второй – самоотречением.  Развлечение, в свою очередь, может быть двух родов.  Можно, во-первых, кратковременно сосредоточивать внимание на многом, зараз или в быстром преемстве; можно, во-вторых, сосредоточивать его продолжительное время на чём-нибудь одном.  Примером развлечений первого рода могут служить путешествия, занятия разнообразными играми, различным спортом, посещение разного рода увеселений и проч.  Примером второго рода – всякая единичная деятельность, предпринимаемая ради удовольствия и захватывающая личность вполне.  Игра в карты, занятия музыкой, живописью, одним каким-нибудь спотом – обычные примеры.  Любительские занятия философией, наукой, литературой относятся сюда же.  Самоотречение принимает суровые формы.  Отказ от себя для Бога, для ближних, для дела милосердия и любви, трудные подвиги, предпринимаемые ради такого отречения, были бы непонятными, если бы личная жизнь не испытывалась как тягость.

Средства затемнения сознания общеизвестны: вино, опиум, гашиш, табак, другие наркотики.  Несмотря на их вред для жизни, они для неё нужны.  Здесь одно из доказательств, что не всё нужное для жизни ей полезно.  Всё полезное нужно, но обратного вывода сделать нельзя.

12. Об руку с порывом к самозабвению идёт порыв к отдыху, с ним переплетающийся.  Всякая продолжительная однообразная деятельность утомляет, от всякой нужен отдых.  Но в живом существе идёт непрестанная работа: прекращение деятельности равнозначительно смерти.  Отдых может быть лишь в перемене деятельности.  Во сне сознательная деятельность сменяется бессознательной.  Бодрственная жизнь требует для отдыха смены бодрственных деятельностей.  Развлечения, о которых шла речь выше, служат также и этой цели.  Многие находят отдых в религии, философии, художестве, литературе, иные – в науке.  У иных людей вся жизнь праздность.  Для таких людей делом кажется то, что для других отдых.  Философствовать от праздности одно из любимых занятий таких людей; они «занимаются философией» от нечего делать совершенно так же, как музыкой, художеством, литературой, ханжеством.

13. Праздность указывает на бедность содержания, так как богатое содержание ищет обнаружить себя в деятельности внутренней или внешней.  Такая бедность сопровождается скукой – одним из самых неприятных состояний.  Резкими чертами описывает его один из французских поэтов психологов:

Среди шакалов, пантер, псов, обезьян, скорпионов, коршунов, змей, кричащих, воющих, рыкающих чудовищ, пресмыкающихся в грязном зверинце наших пороков, одно всех безобразнее, злее, гаже.  Хоть оно не делает сильных движений и не кричит громко, оно охотно превратило бы землю в развалины и своим зевом поглотило мир.  Это – скука.

Порыв к выходу из этого состояния, к наполнению пустоты содержанием, направляется к тем же средствам, как и только что рассмотренные два порыва.  Между прочим, философствующих от скуки не меньше, чем для развлечения и отдыха.

В этих свойствах религии, философии, художества, науки отвлекать от личного, давать отдых от повседневных деятельностей наполнять, разнообразить, расширять, облегчать жизнь, второй, кроме указанного выше порыва к организации, корень этих деятельностей.  Третий и самый важный – в порыве к творчеству.

14.  Творчество в его физиологической природе может быть сопоставлено с порывом к размножению.  Рассматриваемое с точки зрения физиологической, творчество, подобно размножению, вызывается избытком жизни, слишком обильной для данного существа и требующей для себя выхода.  Сходство можно провести и дальше.  Творчеству свойственны муки, как и рождению, как и это последнее, оно вместе и радует, и может быть в ущерб и даже на гибель творящему; создания творчества, развиваются из замысла, как организмы из клетки; этот замысел сначала бывает смутным, но затем расчленяется так же, как из неопределенной плазмы развивается стройный организм и т.  д. 

15.  В мире животном порыву к творчеству соответствует порыв к построительной деятельности, обыкновенно называемой инстинктивной.  Оба порыва одинаково принудительны.  Одаренные творчеством люди так же рвутся у обнаружению этого своего дара, как птица – петь и вить гнездо, паук и шелковичный червь – ткать паутину, гусеница – кокон, пчела строить соты и т.  д.  В общем, творчество даёт не только удовлетворение, но и блаженство.  Но порою оно служит целям творцу посторонним, а для него может быть вредным и даже гибельным.  Выдвинутое в последнее время мнение о близости гениального к душевному расстройству опирается на несомненном факте, что творчество нередко сопровождается сильным возбуждением, граничащим с таким расстройством.  Свидетельства изобильны во всех областях.  Довольно назвать такие крупные имена, как Сократ, ап.  Павел, Магомет, Байрон, Ленау, Гельдерлин, Мюссе, Фехнер, Ницше.  По Платону, всякий философ должен быть немножко «тронутым».  Насколько творчество может быть гибельным, об этом свидетельствует история.  По верному замечанию Гёте,

Того, кто что-нибудь да знал

                            И сердцу, в простоте душевной, дав свободу,

               Свои воззрения и чувства нёс народу,

                Народ же изгонял всегда и проклинал.

Подтверждением этих слов служит все те, кто, несмотря на грозившую смерть, шли ей навстречу, вдохновляемые своей верой, не только Сократ, Христос, Бруно, но и бесчисленное множество борцов за свою свободную оригинальную мысль.

16.  Непобедимость творческого порыва многократно удостоверена самими творцами.

Из глубокой древности идут признания от еврейских пороков, и красноречивее всего от Иеремии.  Напрасно старался он воздержаться от своей деятельности и замолкнуть; «было в сердце моём как бы горящий огонь (говорит он), заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и – не мог».  Сократ заявляет, что жизнь, не посвящённая исследованиям, не заслуживает названия жизни, и что он ни под каким предлогом и ни в каком случае не оставит своей деятельности.  Гете влагает своему Тассо следующие слова:

Напрасно я стараюсь укротить

Потребность эту творческого духа…

Нет, если уж мечтать, творить и мыслить

Не должен я, то мне и жизнь не в жизнь.

Заставь червя не прясть шелковых прядей,

Когда всё ближе к смерти он прядёт.

Он из больной груди неутомимо

Мотает дорогую нить свою

До той поры, пока в своей же пряже–

В своём гробу–не заключится весь.

О неудержимой силе поэтического творчества говорит и Байрон.  «подобно тому, как волны в конце ударяют о берег, так страсти, доведенные до последнего предела вырываются в поэзии, которая есть не то что иною, как страсть».

Наш поэт А.  Толстой в «Слепом» и «Иоанне Дамаскине» в великолепных стихах изображает неодолимую силу творческого порыва.  Певец не может отогнать от себя того, что охватило его душу.  В его сердце звучит вдохновенный напев, зреет посев дум, обильно растёт мысли зерно и сама собою слагается песня.

Она, как река в половодье, сильна…

Как лютая смерть, необорна.

Охваченный ею не может молчать,

Он раб ему чуждого духа,

Возжглась ему в грудь вдохновенья печать:

Неволей иль волей, он должен вещать,

Что слышит подвластное ухо.

Поэма «Иоанн Дамаскин» рисует порыв мысли на свободу ещё выразительнее.

Над вольною мыслью Бога неугодны

Насилие и гнет:

Она, в душе рожденная свободно,

В оковах не умрёт.

Ужели вправду мним ты, близорукий,

Сковать свои мечты?

Ужель поправь в себе живые звуки

Насильно думал ты?

С Ливанских гор, где в высоте лазурной

Белеет дальний снег,

В простор степей стремятся, ветер бурный

Удержит ли свой бег?

И потекут ли вспять струи потока,

Что между скал гремят?

И солнце там, поднявшись от востока,

Вернётся ли назад?

17.  Творчеству предшествует особое беспокойное состояние, называемое вдохновением.  Оно не что иное, как достигший большего напряжения замысел, ищущий обнаружения.  Поднимается ли он из области бессознательной, или слагается при ярком свете сознания, он заполняет собою сознание.  Здесь то же, что и при влюблении.  У влюбленного над всем душевным содержанием господствует один порыв, определяющий все действия им захваченного.  Не без основания поэтому философ-поэт Платон подводит вдохновение и влюбление под одно понятие неистовства или безумия.  Близость обоих состояний сказывается в том,  что у влюбленных в период очарования обнаруживается поэтический дар, который потом исчезает.  Как на корень своей поэтической деятельности Гёте указывает на потребность воплощать в образ, стихотворение всё то, что его радовало, печалило или вообще занимало, и таким способом успокаивает свой внутренний мир.  Окончив своего «Вертера», он чувствовал себя «словно после исповеди весёлым и свободным».  По его словам, его поэтический дар мог возбуждаться и определяться по любому поводу, но всего радостнее и богаче выступал невольно, даже против воли.  «Вертера» писал он почти бессознательно, подобно сомнамбулу.  Так же писал он порою свои мелкие стихотворения, слагавшиеся у него иногда во сне.

Это вдохновение близко подходит к тому, что наблюдается у заурядных людей в ежедневном житейском обиходе.  Большинство людей испытывают потребность, когда у них накопляется большой запас представлений или чувств, выразить эти представления или излить эти чувства.  Отсюда стремление поделиться своими мыслями и чувствами.  У иных душевное содержание, даже не богатое, удерживается с трудом, так что им приходиться сожалеть об этих слишком лёгких обнаружениях.  Но и у владеющих собою людей сильные переживания рвутся к обнаружению.  Страсть, достигшая высшего напряжения, ищет выхода, а когда его находит, душевное беспокойство ослабевает.  У людей замкнутых, мало склонных к душевным разрядам, сильные и сосредоточенные переживания могут вызывать душевное расстройство.

Описание вдохновения даёт Ницше, вдвойне ценное потому, что он был вместе и художник, и философ, и очень проницательный психолог.

Если у кого-нибудь в конце девятнадцатого века ясное понятие о том, что поэты сильных времён называли вдохновением? В противном случае я хотел бы описать это.  В ком осталось хоть немножко суеверия, тот едва ли мог бы отрешиться о представлении о себе как воплощении, глашатае, посредник высших сил.  Понятие откровения в том смысле, что вдруг с несказанной ясностью и отчётливостью становится зримым и слышимым нечто, что до самых глубин поражает и потрясает – простое описание этого состояния.  Слушаешь, не ищешь; принимаешь, не спрашиваешь, кто даёт; словно молния озаряет мысль, с необходимостью, с формою без промедления; мне никогда не надо было выбирать.  Восторг, порою разряжавшее страшное напряжение потоком слёз и заставляющий невольно то бурно ускорять шаг, то замедлять; совершенное выхождение из себя с отчётливейшим сознанием огромного множества содроганий и бросания в пот до самых пальцев ног; глубина счастья, в котором самое болезненное и мрачное действует не как противоположность, но как обусловленное таким избытком света, им вызванное, как необходим я среди него краска; инстинкт рифмических отношений, охватывающие широкие области форм (длина, потребность в многообъемлющем ритме есть едва ли не мерило силы вдохновения, своего рода расчёт с его напором и напряженностью).  Всё происходит в высшей степени непроизвольно, но как бы в буре чувства свободы, безусловности, могущества, божественности.  Невольность образа, сравнения всего удивительнее; не имеешь больше никакого понятия, что образ, что сравнение; всё предлагает себя как самое подходящее, правильнейшее, простейшее выражение.  Кажется на деле, говоря словами «Заратустры», будто вещи сами проходят и желают сделаться сравнениями: «здесь приходят все вещи с лаской к твоей речи и льстят тебе, так как хотят ехать на тебе верхом.  На каждом сравнении ты подъезжаешь здесь к каждой истине.  Здесь открываются тебе все слова бытия и ларцы слов; всякое бытие желает здесь сделаться словом, всякое бывание желает научиться от тебя говорить».  Таков мой опыт вдохновения.

Настолько сверхличен порыв вдохновения, что ни по творению нельзя судить о художнике, ни наоборот.  Об этом свидетельство Ницше также высокой ценности:

Всего лучше так отделять художника от его произведения, чтобы в художнике совсем не видеть той важности, как в его произведении.  Он в конце лишь предваряющее условие своего творения, материнское лоно, почва, в известных обстоятельствах удобрение и навоз, на которых, из которых оно вырастает,– и потому в большинстве случаев то, о чём надо позабыть, если желаем наслаждаться своим творением.  Проникновение в происхождение творения – дело физиологов и анатомов духа и никогда не дело эстетических людей, артистов.

18. Подобно построительной деятельности животных, творчество не есть создание из ничего, но преобразование данного, построение из него нового, не непредвиденного вполне или от части. Данным может быть как внешняя, так и внутренняя действительность. В первом случае бывает творчество внешнее, во втором внутреннее, духовное. Первое всегда намерено; второе может быть не намеренным, совершаться без участия нашего сознания и лишь в своих результатах ему открываться. Нельзя ненамеренно строить здание, проводить дорогу, сооружать машину; но мечты возникают помимо нашего намерения и часто вперекор желанию,  и мы не всегда можем доискаться, чем они вызваны. Намеренное творчество всегда предполагает ясно сознанный замысел, который служит организующим началом творческой деятельности. В творчестве ненамеренном замысел сознается по мере исполнения или уже после исполнения.

19. Внешнее творчество распадается на два вида: одно преобразует внешнюю среду и называется техникой; другое – человеческое общежитие и называется – социальным. Духовное творчество сводится к четырем видам: оно есть творчество художественное, религиозное, философское, научное. Каждый из этих видов внешнего и духовного творчества обнимает ряд разновидностей, входить в который здесь незачем.

20. В творчестве надо различать между фактически неотделимыми построительной деятельностью, всегда направляемой сознательной или бессознательной целью, то есть, самым творческим процессом, и тем материалом, которым располагает эта деятельность или этот процесс. Чем больше деятельность господствует над материалом, его себе подчиняет, тем творческий процесс выразительнее. В противоположном случае он заслоняется материалом. Полное и совершенное господство над материалом возможно лишь тогда, когда он не оказывает никакого сопротивления. Такая возможность существует лишь для несменяемого внешней деятельностью  духовного творчества. Последнее состоит в том, что внимание по руководству замысла выбирает из подвижных элементов душевного потока к замыслу подходящие. При должной напряженности замысла и соответствующих ему элементов творческий процесс происходит легко и свободно, почти автоматически. Особенно наглядно выступает эта легкость творческого процесса в фантазии, в ее «игре». Поэзия всецело опирающаяся на фантазию, есть поэтому наиболее типическое творчество. Не даром слово поэзия означает творчество. Чем ближе остальные виды творчества подходят по легкому господству над материалом, к поэзии, тем они совершены. Наука считается с внешней действительностью, всегда тяжеловесна. Философские, религиозные построения могут приближаться к поэтическим. Порою господство над внешним материалом может казаться легким. Творчество и в этих случаях приближается к возможному для него совершенству. Легко и свободно возвышающаяся башня, колокольня, как бы в шутку перекинутый через большую реку, пропасть, мост, статуя, заставляющая забыть о том материале, из которого она сделана, приковывающая к себе своей жизненностью картина могут служить образцами такого приближения.

21. Творчество не только освобождает душу творящего, но и тех, кто общается с произведениями творчества. Сложные мысли и чувства не всякий способен даже сам перед собою должным образом оформить и выразить. Общаясь с этими изображениями мы в эти изображения входим, с ними объединяемся, сживаемся, в них вносим наши чувства, и таким образом освобождаемся от гнета мыслей и чувств, если и не совсем так, то подобно тому, как если бы мы сами их выражали. В этом состоит то очищение от страстей, в котором Аристотель видел действие трагических произведений. Известное стихотворение Байрона «Душа моя мрачна» живо рисует это освобождение действие поэтических воображений.  Эти замечания относятся не только к поэзии, музыке и вообще художеству, но одинаково к религии, философии, даже науке. Молитвенное излияние, исповедь умиротворяют душу; мысленное переживание страстей Христа принижает собственные страдания. В философских и научных построениях мы находим то, чего давно искали, но сами не могли найти.

22. от произведения творчества надо отличать ремесленные. Произведения схожи, но деятельность, порождающая их различна. Творчество называется внутреннею потребностью, оно всегда свободно, ремесло – нуждой, оно вынуждено. Такие ремесленные произведения встречаются во всех видах творчества одинаково в художестве, поэзии, религии, науки, философии. Художник, воплощающий на полотне свой идеал Мадонны, руководствуется совсем не теми целями, как мастер рисующий образ Богоматери для сбыта. Стихотворец, пишущий стихи ради построчной платы, или для того чтобы его имя было напечатано, также далек от настоящего поэта, как упомянутый художник от живописца. Равным образом, не всякий религиозный деятель – религиозный человек, не всякий пишущий книги по философским или научным вопросам – философ, ученный по внутреннему призванию. Но если лжехудожника, лжепоэта распознать не всегда легко, то в такой сложной деятельности как философская, различие становится особенно затруднительным. Затруднение во всех этих случаях увеличивается тем, что ремесленники совершенствуя свое ремесло и увлекаясь им , порою возвышается в своих произведениях до свободы и непринужденности, свойственных произведениям творчества. Тем не менее, различие остается за теми исключениями, когда актер сживается с своей ролью, действительные переживания не то, что игра на сцене, горячие излияния чувств коренным образом отличаются от страстей декламаций, пусть и очень искусных. О творческой деятельности можно судить только по ее подлинным произведениям, а не по их подобию. Замечание большой важности относительно философии, где подлинное от неподлинного отличить особенно трудно.

23. творчество всегда обусловлено двояко: с внутренней стороны свойствами творящей личности, с внешней – той средой, в которой личность действует. Внутренняя сторона творчества нам мало доступна. Из творцов немногие могут и желают проникать в глубины творческой деятельности. Как деятельность в своем корне бессознательная, она ускользает от анализа сознательной мысли, который ее убивает. Творец, анализируя свою деятельность становиться бесплодным. Мы не знаем, почему один даровит, другой бездарен, один способен к творческой деятельности, другой – нет. Рассматривая и разлагая произведение, мы можем иногда сказать , как оно слагалось, но нередко сам автор безответен перед вопросом, почему возник тот или иной замысел, и почему он осуществлен так , а не иначе. Здесь то же, что и в эмбриологии. Механизм зачатия и развития плода известен, но почему возникает именно это, а не другое существо – этого мы не знаем.

24. ближе доступны нам действия среды. Среда бывает географическая, этнографическая, экономическая, социальная, политическая, духовная. Каждая из них может определять творчество. Значение свойств местности, климата, почвы, для нашего духовного склада общеизвестно. Общеизвестно и то, что не все народы одинаково и в одинаковых отношениях даровиты. Не подлежит сомнению и огромная важность экономических условий для всей вообще нашей жизни. Условия эти – та основа, на которой видится все здание нашей жизни.   Впрочем эти условия коренятся в первых двух, так как благосостояние народа стоит в зависимости от той почвы, на которой он живет, от климатических условий и от его даровитости и работоспособности. Точно так же и социальная среда налагает могучий отпечаток на нашу деятельность. Как экономическая среда есть функция географической и этнографической, так социальная – функция этих трех. Социальный строй всегда определяется ими. Наконец, и духовная, идейная сторона должна быть принята во внимание. Эта среда неустанно действует на личность, точно так же как и внешняя. Как из окружающей нас внешней среды мы черпаем воздух, берем воду, вообще питание, точно также неизменно проникает в нас и идейная среда. Идейную жизнь в ее главных течениях и основной окраски мы должны рассматривать в зависимости от всех перечисленных условий, но все содержание духовной жизни из них вывести нельзя. Необходимо считаться с творческим началом, заложенным в личности. Особенно это необходимо при объяснении чисто теоретических построений, которые по своей отвлеченности не носят окраски, какой либо внешней среды и стоят в непосредственной связи с такой же отвлеченной идейной средой.

25. К творчеству внешнему относится все только что сказанное о творчестве духовном. Для них кипучая внешняя деятельность так же необходима, как для других творчество в духовной области. Александр Великий , Цезарь, Наполеон такие же неудержимые деятели на политическом и военном поприще, как Сократ, Платон, Аристотель и т.д , каждый в своей области. По меткому замечанию Байрона, все виды кипучей деятельности коренятся в одном общем свойстве – душевном беспокойстве.

Покой (говорит он) для живых сердец – ад. Это создает безумцев, заражающих людей своим безумием, победителей и властителей, основателей сект и систем, также софистов, поэтов, государственных деятелей, всех тех беспокойных людей, которые слишком сильно движут тайными пружинами души и сами одурачены теми, кого дурачат. Им завидуют, но как мало достойны они зависти. Какие у них терния. Одна такая раскрытая грудь могла бы сделаться школой, способной отучить людей от страсти блистать или править.

26. Творческая мысль может заражать людей лишь в том случае, если для нее подготовлена почва.  Для того, чтобы она стала действующей жизненной силой, она должна проникнуть в народные массы. Между творческими личностями и народной массой   существует взаимодействие. Руководящее значение в жизни всегда принадлежит единичным личностям. Но это значение выпадает только на долю тех, за кем идут массы. Как в других случаях, так и здесь, провести грань между личным и сверх личным нельзя. Каждый из нас, как потомок бесчисленного множества  предков и как слияние многоразличных течений, идущих от общества, есть создание множества. С другой стороны, под напором событий народные массы слаживаются как бы в одну личность, а то, что этой много личной личности смутно переживается ярко выражено выдающимися особами.

27. порыв к творчеству настолько плодовит, что создает самые разнообразные произведения в самых разнообразных областях. Одни из этих произведений определяют жизнь, становятся деятелями истории, получают по этому объективное значение; другие удовлетворяются личной потребностью, имеют только субъективное значение. В человеческом творчестве та же щедрость и расточительность, как в творчестве природы, быть может даже в больше степени. Кажется, будто человек своей творческой деятельностью пополняет и без того широкое творчество природы. Как к этому последнему, так и к человеческому творчеству, нельзя применять во всех случаях мерило насущной нужды, узкой пользы. Многое дается от избытка, от излишка, от проливающейся полноты. В духовной области сравнительно мало нового, но зато старое повторяется и разнообразится расточительно. Гейне образно сравнивает человеческие помыслы с волнующейся нивой, где наряду с полезными злаками растут бесполезные цветы. Но то, что не нужно на взгляд одних, может радовать других.

Как на ниве колосья,

Так растут и волнуются мысли.

В душе человека;

Но нежные мысли любви

Цветут между ними, как между колосьями

Цветы голубые и алые,

Цветы голубые и алые!

 Жнец ворчливый на вас и не взглянет,

Как на траву бесполезную;

Нагло вас цепь деревянный раздавит,

Даже прохожий бездомный,

Вами любуясь и тешась,

Головой покачает и даст вам,

Название клевер прекрасный.

Но молодая крестьянка, венок завивая

Ласково вас соберет и украсит

Вами прекрасные кудри.

И в этом венке побежит к хороводу

Где так мило звучат флейты и скрипки.

Или в укромную рощу,

Где милого голос звучит милее

И флейты, и скрипки!

 

Для полноты сравнения следовало бы прибавить, что кроме любовных помыслов, есть много, по обычной оценке, еще более праздных, и что, кроме алых и голубых цветов, на ниве попадаются чертополохи, конский щавель и лопух. Подобных этих последних немало можно встретить и ни ниве человеческого творчества во всех его разветвлениях, одинаково в художестве, религии, философии, науки. Разнообразие жизни единственное основание  для существования всех этих растений и произведений; широкий взгляд на жизнь единственное оправдание этого существования.

 

 

 

VIII

Наши потребности

 

 

1. Вопрос о том, что нужно и ненужно, есть вопрос о потребностях. Потребностью называется неудовлетворенность, предшествующая заряду и разряду порыва, восприимчивости и деятельности.

Потребности распадаются на физические и духовные. Те и другие можно рассматривать с двух сторон: 1) по степени важности для жизни, 2) по широте распространения.

По степени важности для жизни потребности бывают насущными, настоятельными и прихотями. Под насущными подразумеваются такие, без удовлетворения которых жизнь невозможна; под настоятельными – без удовлетворения которых жизнь становится на более или менее длинный промежуток тягостной; под прихотями – мимолетные потребности, без удовлетворения которых легко обойтись.

По широте распространения потребности бывают: общечеловеческие, расовые, классовые, индивидуальные.

Только физические насущные потребности – общечеловеческие; настоятельные различны у различных людей; еще более различия в прихотях, которые обыкновенно при возникновении бывают мимолетными, но способны переходить в постоянные. Для большинства людей пасущие потребности только физические; настоятельные и прихоти могут быть и физическими и духовными. Чем выше человек в духовном развитии, чем большую важность приобретают для него духовные потребности. В некоторых случаях они становятся даже насущными. Неудовлетворенная страсть, разочарование делают иногда жизнь несносной. Многочисленные самоубийства на такой почве доказывают  это. Иногда, как это уже было пояснено в предыдущей главе, потребность известного рода деятельности господствует над остальными потребностями так, что отказ от деятельности хуже смерти. Точно так же захват той или иной верой, убеждением, теорией бывает порой таким могучим, что жизнь получает цену лишь как средство служения этой духовной стороны. Число людей убитых, сожженных, замороженных в тюрьмах, вообще пострадавшие за убеждения необозримо. На религиозной почве такие случае особенно многочисленны; но и история философии и науки насчитывает несколько примеров. Достаточно назвать Анаксагора, Протагора, Сократа и т.д. Тем не менее, в общем ходе жизни такой захват духовной стороной не правило, а исключение. Без религии, науки, поэзии, философии жить можно, без пищи, питья, сна и т.д. – нельзя.  

2. Но хотя без удовлетворения физических потребностей духовная жизнь погасает, ее содержание особое, из физических потребностей не выводимое. Деятельность Евклида, Архимеда, Канта, очевидно нельзя объяснить, из того, как они питались и как спали. Смешивать физические и духовные потребности значит не различать между условием и обусловленным. Нам нужно рассмотреть только обусловленное – духовные потребности.

3. Вопрос об этих потребностях сложный.  Общечеловеческие духовные потребности в их полном объеме установить трудно, но легко выяснить духовные потребности у отдельных рас.  Для нашей цели это и не нужно. Философия, бесспорно, не есть общечеловеческая потребности; в самобытной и ясно выраженной форме она существует лишь у арийского племени, при том только у индоевропейцев. Ни у монголов, ни у семитов нет самостоятельной философии; разве только слабые намеки на нее можно проследить у диких племен Африки, Америки и Австралии. По широте распространения она уступает одинаково религии и художеству, которая в той или иной форме можно найти всегда и повсюду. Но и у индоевропейцев философия возникла лишь на известной высоте духовного уровня или культуры. У индусов она появилась приблизительно за восемь, у греков за шесть веков до начала нашего летосчисления. Индийская мысль застыла в неподвижных формах,  и не имеет новой истории. Только в культурных странах Европы ( и то не всех) у философии длинная история вплоть до наших дней. Но и в тех страна, где она процветает, она составляет потребность только некоторых, немногих. Нужно точнее определить, кого именно.

4. В культурных обществах различаются три слоя:, не равные по величине, располагающиеся как бы по пирамиде. На вершине стоят немногие двигатели культуры, ее творцы, творческие личности, основатели религий, поэты, художники и т.д. это светочи, от которых свет идет вниз, ослабевая по мере удаления от источника. Ниже этого узкого слоя идет более широкий слой носителей культуры личностей не творящих, но разрабатывающих то, что дают личности творческие, и которых можно назвать созидающими, так как они строят культуру по руководству личностей творческих. Еще ниже – огромная толпа людей, не способных ни к творчеству, ни к созданию, личностей косных, деятельно принимающих из верхних слоев только то, что отвечает несущим потребностям, а в остальном либо пассивных, либо противодействующих идущему сверху движению. Порою, эта толпа выделяет из себя творческие личности, но остается в единении лишь с теми, кто в творческом полете выражает ее стремление, а к остальным равнодушна, глуха или даже враждебна.

5.   Философия не проникает непосредственно в эти темные глубины, в ней толпа не сознает потребности, она для нее не нужна. Напротив, религия, художество, наука в ее элементах нужны и для темной массы.  Если бы исчезла философия, низины общества, остались бы, к этому равнодушны, но утрата  религии, поэзии, науки отозвалась болезненно. Из – за философских убеждений иногда не поднимались народные смуты и народы не шли войной одни на другого. Напротив, религиозные несогласия глубоко потрясают общество и толкают на кровопролитные войны. Искусство для всякого темного существования открывает клок голубого неба, без него жизнь большинства была бы, еще тускней, чем теперь. Знание, по крайней мере, в его техническом применении, нужно в простом домашнем обиходе.

Иное отношение к философии у людей среднего созидающего слоя. Для одних она здесь прихоть, для других – настоятельная потребность. Одни ею занимаются от скуки, другие – по влечению. Но жизненна потребность, она только для немногих, только для стоящих на вершине пирамиды. Ярких примеров история знает лишь три: Сократ, Бруно, Спиноза. Первые два поплатились за преданность ей жизнью. Спиноза предпочел бедность и шлифовку стекол отказу от свободной мысли.

6. Склонность к той или иной деятельности ближе объясняется различием  в основных психологических типах или характерах, которое сводится к большему или меньшему выступлению одной из главных сторон жизненного порыва – деятельности и восприимчивости. Эти стороны, в свою очередь, могут быть больше или меньше обращены то к внутреннему, то к внешнему миру. Люди бывают или деятельные ( энергичные), или косные ( ленивые) ; при том одни более склонны к деятельности духовной, другие – к внешней, практической. Одни восприимчивы, отзывчивы; другие наоборот доходят до деревянности ; одни восприимчивы к внешнему миру, но мало к внутреннему, другие наоборот .; первые склоны к внешней наблюдательности, вторые к созерцательности, сосредоточенности на своих состояниях и т.д. философия есть потребность только живущих внутренней жизнью, людей созерцательных. Внешние дельцы к ней глухи, ее мало понимают и нередко призирают. Типичным примером может служить Наполеон, презиравший всяких идеологов.

7. К какому бы племени человек ни принадлежал, на какой бы ступени культуры ни стоял, и какой бы психологический тип собой не осуществлял, он всегда и неизменно стремится к той удовлетворенности, которая называется счастьем. Счастье может быть как при удовлетворении всех потребностей, так и некоторых наиболее выдающихся, а то и одной господствующей. Вследствие индивидуальности в потребностях, счастье определяется различно. Одни видят его в кипучей деятельности, другие в созерцательной жизни, иные в исполнении долга, еще иные – в наслаждениях и т.д. но для всех, и каждого счастье в указанном выше смысле, есть верховная цель жизни, по отношению к которой деятельность есть средство.  

8. Индивидуальные черты не исключают общих. Эти общие черты двух видов: внешняя и внутренняя.

С внешней стороны счастье в обеспеченности и удобствах жизни, и удовлетворяющими нас общественном строе и нашем в нем положении. Обеспеченность достигает экономической, удобства технической деятельностью, удовлетворяющий общественный строй – деятельностью общественною. Обе эти деятельности – разновидности творчества внешнего. Но внешнего удовлетворения достаточно для счастья не всегда и не для всех, даже на низших ступенях духовного развития. Чем выше это последнее, тем большее значение получает внутренняя удовлетворенность сравнительно с внешней.  К достижению этой внутренней удовлетворенности направлено творчество в области внутренней.   

9. Внутреннее благосостояние в современном культурном  обществе определяется несколькими переплетающимися и взаимно себя предполагающими признаками, из которых одни содействуют этому благосостоянию, другие составляют его содержание.     

 

   Жизнь тем счастливее, чем: 1) легче, 2) свободнее, 3) шире, 4) полнее , 5) цельнее, 6) больше говорить достоинству, 7) надежнее, 8) слаженнее, 9) краше, 10) отраднее.

    Тяжелую жизнь никто не назовет счастливой.  Порою люди добровольно принимают на себя тяжелые подвиги, но это потому, что обычная жизнь кажется им тяжкой, а предпринимаемые ими подвиги –облегчением.

 Лишению свободы одна из наибольших тягостей.  Как уже было сказано, история полна борьбой за свободу, одинаково внешнюю и внутреннюю.  Отсюда ясно, что свобода принадлежит к главным благам.

Свобода дорога потому, что открывает для жизни простор, а лишение свободы его стесняет.  Если стеснение испытывается, как тягость то простор, широта жизни – как благо.  Чем существо развитее, тем шире круг его деятельности, тем больше порывается оно на простор, тем стеснение для него тяжелее.

С широтой неразрывна полнота жизни.  Жизнь тем полнее, чем больше развертывается, чем разнообразие.  Полнота жизни идет в уровень с развитием.  С высотой развития несовместима скудность жизни.  Отсутствие полноты, разнообразия сознается как пустота, однообразие и скука.

Полнотой жизни, в свою очередь предполагается цельность.  Полная жизнь есть жизнь цельная; недочеты, нецельность исключают полноту.  Стремление к полному удовлетворению есть стремление к удовлетворению всего существа, во всей его цельности.

Тогда как на низших ступенях развития заявляют  о себе  главным образом животные потребности, на высших настойчиво требуют удовлетворения потребности духовного порядка.  Жизнь неосмысленная кажется неполной.  Возникает вопрос о смысле и значении жизни, о верховной цели всей нашей деятельности.  Для людей, стоящих на вершинах культуры, жизнь бывает полной лишь тогда, когда среди других вопросов, ставимых жизнью, получают то или иное решение и эти.

Свобода невозможна без господства над тем, что ее стесняет.  Свободный дух-сам себе господин, стоит выше обстоятельств и людских отношений.  Этим внушается чувство достоинства, всегда доставляющее отраду.  Приниженность, зависимость сознаются как тягость.

Отсюда получает напряженность жажда знания, делающего нас «царями природы».  Стремление к захвату власти, о котором было раньше сказано в учении об организме, переносится в область духа.  Знанием мы покоряем мир, над ним властвуем, философией возводимся в творцы мира, как предмета нашего знания.

Неуверенность, страх исключают возможность счастья.  Удовлетворен может быть лишь тот, чья жизнь надежна, кто чувствует, под собою опору, и чем эта опора устойчивее, тем жизнь счастливее.

Колебания, сомнения, внутренний разлад свидетельствует об отсутствии такой опоры и несовместимы с жизнерадостью.  Вполне счастливой может быть лишь жизнь слаженная, гармоническая, в которой примирены и удовлетворены все стороны.

Полнота удовлетворения есть вместе и красота жизни.  Все определения прекрасного покрываются одним, намеченным Платоном.  Прекрасное есть любимое то, что нравится всецело, удовлетворяет всем нашим запросам.  Жизнь счастливая есть любимая, прекрасная.

Жизнь любимая есть вместе и отрадная.  Отрада жизни - верховное условие счастья.  В чем эта отрада, установить вследствие индивидуальности потребностей, нельзя.  Бесспорно лишь, что отрадной жизнью предполагается не только личная радость, но и радость окружающих, так как по симпатии недовольство передается и отравляет жизнь.  Нельзя радоваться, когда кругом плачут, чувствовать себя блаженным среди несчастья окружающих.  Только черствый эгоизм может быть равнодушен при виде горя, но для такого эгоизма и его собственная радости скудны.

10.  Во всем этом счастье трудно достижимо.  Во-первых, иные потребности безграничны (напр., честолюбие, жажда богатства); во вторых, число потребностей может быть безграничным, и неудовлетворение одной могут возникать другие; в третьих, удовлетворение видеть к пресыщению, равнодушию и скук; наконец, в четвертых, многое от нас не зависит: болезни, разные случайности могут препятствовать счастью.

11.  Счастье поэтому надо рассматривать не как что-нибудь данное, но как заданное, как идеал.  Последний всегда идет впереди наших требований и никогда недостижим вполне.  Пользуясь сравнением, принадлежащим Л. Н. Толстому, можно уподобить идеал зажженному фонарю, который на длинном шесте несет впереди себя путник.  Фонарь всегда впереди нас, мы едва вступаем в его свет.  Точно также и идеал достижим лишь отчасти.

12.  Недостижимость полного счастья есть иное выражение того, что действительность нас не вполне удовлетворяет.  Отсюда потребность изменить, преобразовать действительность, поставить на ее место иную.  Этой потребностью направляется творческая деятельность в ее разновидностях.  Нам нужно рассмотреть эти разновидности.

                                                     

                                                    IX

                              Художество, религия, философия, наука

 

1.  К изменению внешней деятельности направляется творчество внешнее, техническое и социальное, к изменению действительности внутренней - творчество духовное в его четырех разновидностях - художество, религия, философия, наука.

2.  Оставляя в стороне творчество внешнее, нам нужно ближе определить существо и значение четырех разновидностей творчества духовного.

Все они 1) коренятся в непреднамеренном порыве к творчеству, служат прежде всего к удовлетворению этого порыва, но намерение в них вторгается, их направляет; каждая 2)имеет и цель сама в себе, как удовлетворение потребности в творчестве, и цель этой изначальной постороннюю – служебное отношение к другим запросам жизни; каждая 3) есть деятельность организующая, 4)создает более удовлетворительную духовную действительность; 5)все вырастают из одного зерна психического автоматизма.

3.  Художник творит потому, что творчество его радует.  Гете сравнивает поэта с птицей, для которой наградой служит ее песнь.

                                           Я вольной птицею пою,

                                           И звуки - мне отрада

                                           Они за песню за мою

                                            Мне лучшая награда.

В намеренном художестве отраду доставляет исполнение замысла без отношения к посторонним целям.  Художество, руководимое этими последними, есть лжехудожество и помимо намерения художника.

Равным образом и религиозное творчество в основе ненамеренное.  И в этом творчестве отрада в нем самом.  Лишь когда возникает своекорыстное жречество или когда государство пользуется религией в своих видах, религиозное творчество направляется целями посторонними.  Религия в таком случае становиться лжерелигией, однако вследствие сплетения целей, посторонняя религия цели в нее вторгаются сами собою.

Толчком к пробуждению философской мысли служит недоумение, изумление или удивление перед мировой загадкой.  И философское творчество возникает из ненамеренной деятельности.  Но чем разработанные философские построения, тем они обдуманнее, больше подчинены замыслу, заранее поставленной цели.  Эта цель сама по себе не выводит за пределы философского творчества; но это последнее осложняется посторонними целями.  Философия, сознательно руководящаяся такими целями, есть лжефилософия.

Наука выросла постепенно из философии, и потому сказанное о философии относится к науке в ее зачатках.  Но в обособившейся научной деятельности ясно сознанная цель, намерение, господствует всецело.  Этой деятельностью предполагается исследование, изучение, а ненамеренного изучения и исследования быть не может.  Она стоит на рубеже между творчеством внутренним и внешним, своими теориями она преобразует жизнь внутреннюю, а опирающаяся на теорию практика-жизнь внешнюю.

4.  Организующее свойство художественной деятельности общеизвестно.  Всякое произведение искусства есть выражение какого-нибудь замысла, организующего тот материал, который служит для выражения замысла.  Гармоничность слаженность – неотъемлемые признаки художественных произведений.

Равным образом и в каждой религии есть основные черты, объединяющие частности.  Достаточно назвать евангельские учения о Царствии, о страданиях, смерти и воскресении Христа, учение Павла об искуплении, Буддистов о нирване, Магометан – о Боге и его едином пророке и т. д.  Вокруг этих центральных учений группируются остальные, с ними так или иначе слаженные.

То же справедливо и о философии.  Каждое разработанное философское учение есть система, т. е.  связывает, организует частности в определенное единство.

Точно также  и наука строить системы.  Одним из признаков научного знания – систематичность, связанность, соорганизованность.

5. В организующем свойстве творчества отображается основной порыв нашего существа которое есть организм.

Чем больше в нас слаженности, тем мы чувствуем себя лучше.  Разлад, расстройство в физическом организме есть болезнь, высшая степень которой ведет к прекращению жизни, к смерти.  Разлад, расстройство в духовном организме вызывает угнетение, печаль, уныние».  Расстроенный» человек – неизменно унылый, печальный.  Наоборот, душевная гармония залог жизнерадости.  Этой слаженностью организма предполагается и его прилаженность к окружающей среде, приспособление к ней и ее прилаженность к организму.  Всякое существо может жить лишь в определенных условиях, находящихся в гармонии с его природой.  Несоответствие жизни с этими условиями неизменно ведет к расстройству в самом организме.  Отсюда стремление сообразовать себя со средой и среду с собой так, чтобы эта среда находилась в гармонии с жизнью, была организована соответственно с природой организма, с ним сорганизована.

Нам тягостно все, что носит признаки раздора: с войной, борьбой, ссорой, бранью и т.  д.  мы миримся лишь как с необходимым и преходящим, напротив, мы охотно общаемся с тем, в чем замечаем внутреннюю слаженность и внешнюю прилаженность.  Нас радует музыка, поэзия своей гармоничностью, скульптура, живопись, всякое вообще искусство гармоний между содержанием и формой и гармонией с нашими вкусами, с тем, что нам нравиться.  Общаясь с гармонией, мы ей приобщаемся, умиротворяем ею наш внутренний разлад.

Стремление к гармонии может быть двоякое: одни более склонны приспособлять себя к среде, другие наоборот, среду к себе.  В первом мы более пассивны, чем деятельны; мы предоставляем себя воздействию среды; деятельность здесь сводится лишь к тому, чтобы побороть в себе то, что противоречить среде.  Во втором, наоборот, мы деятельны почти всецело, пассивность лишь в восприятии того, что дает среда, ее действий и противодействий.

Размах творческого замысла бывает различный.  В области внешней действительности он поставлен в сравнительно узкие пределы самой ее природой; в духовной, напротив, он может быть безграничным.  Здесь потребность в согласованности, слаженности, гармония находить полное удовлетворение лишь тогда, когда весь мир становится для нас слаженным и гармоническим целым космосом.

6.  Организующее свойство творчества ставят на вид сами творцы как его главный признак.  Говоря словами Достоевского «все стремятся к тому, чтобы объединить частности и найти хотя какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи».  Эта «бестолочь» - все разнообразие действительности, как она в своей пестроте предносится непосредственному взору.  Все виды духовного творчества «толкуют» действительность по-своему, вносят в нее свой толк.  Но Гете «поэт волнует сердца и все себе покоряет созвучием, вырывающимся из его груди и воссоздающим стройный мир в его сердце.  Тогда как природа равнодушно наматывает на веретено свою бесконечную нить, а нестройная толпа вещей беспорядочно и досадливо шумит в сутолоке, он все равняет в живые, плавные, ритмические ряды и скликает единичное в священный общий хор, где оно звучит в великолепных аккордах».

В. Гюго сравнивает поэзию с соборным колоколом, на котором отливший его художник начертал божественный глагол, а прохожие оставили бесчисленные надписи-свидетельства их ничтожества и страстей.  Но едва призовет святой Дух колокол к благовесту, задрожит он всем своим существом и все эти надписи сливаются в одну гармонию, в которой объединено все божественное и человеческое.

Для Ницше все его «сочинительство и все сборы в том, чтобы в едино сочинить и собрать все то, что обломок, загадка и ужасный случай".

Платон  говорит о философии Шеллинга четверостишием, одинаково применимым ко всем органически слаженным философским учениям:

                        Мы видим мир на части раздробленным,

                     А ты как бы  с вершины - целиком.

                     И что наш ум находит расщепленным.

                    То вырастает пред тобой цветком.

Платон смотрит на философию как на «величайшую музыку».  Высший завет мудрости, на его взгляд в том чтобы, созерцая гармонию светил небесных, внести подобную же гармонию в нашу душу.  Не раздором и борьбой, но любовью и порядком держится вселенная.  Человеческое общежитие должно отображать гармонию души и вселенной.

К объединению частностей в общие законы, к сведению всех законов к единству стремиться и наука, которая в этом стремлении идет об руку с философией.  Данное Кеплером своему сочинению заглавие «Гармония мира» применимо ко всем философским и научным трактатам о мироздании в целом.  «Принципы» Ньютона, «Небесная механика» Лапласа, «Синтетическая философия» Спенсера подходят под это заглавие так же, как и построения чистых теоретиков в роде Канта, Фихте, Гегеля и т.  д.

Разработанные религиозные построения слажены не менее гармонично, чем поэтические, философские, научные.  Средневековое католичество есть стройная система, своего рода готическое здание, возвышающееся от широкого основания несметной толпы верующих чрез посредствующие ступени земной и небесной иерархии до единого Бога стоящего как бы на вершинах этой пирамиды.  «Сумма богословия» Фомы Аквината и «Божественная Комедия» Данте построены в таком же стиле отображают в намеренном духовном зодчестве то же, ненамеренно сложилось в католичестве, взятом в целом.  В Сыне Божием Данте усматривает объединенным любовью то, что рассеянно во вселенной.  Объединяющее, слаживающее начало религия намечено в этом сравнении очень ясно.

7.  Все наши действия в общем течении жизни направлены к благосостоянию нашего существа, физическому и духовному, к тому, что для него хорошо, полезно.  Если бы бессознательная деятельность нашего организма не была в общем и главном ему на благо, жизнь быстро угасала бы.  Наши сознательные, намеренные действия согласованы с нашими желаниями, а мы желаем только того, что считаем хорошим.  Заблуждения нередки, но эти исключения не колеблют правды.  Поэт-философ Гюго красноречиво сравнивает порыв людей к лучшему с порывом агавы к ее пышному моменту – к цветению.  Так и люди стремятся к лучшему, хотя то, что кажется им лучшим, может быть только обольщающим призраком.

Художник изображает или то, что есть и должно быть, или то, что есть и не должно быть, или то чего, нет и недолжно быть, или, наконец, то, чего нет, но что должно быть.  Низменное, отвратительное в художественных произведениях обыкновенно носит само в себе осуждение, или же художник такого осуждения не вносит, он доволен этим низменным, отвратительным.  Даже в копиях с действительности, в ее фотографии проглядывает в самом выборе отношение к действительности.  Каждый выбирает то, что ему нравится или не нравится.  Только ремесленные копии составляют исключение из этого общего правила.

Всякая религия неизменно сулит своим приверженцам лучшую участь.  Такой религии, которая грозила бы своим верным худшей участью, не существует.  Угрозы эти в каждой религии относятся только к неверным.

Никто не строит философской системы, которая на взгляд автора была бы менее удовлетворительная, чем другие, каждый считает свою за наиболее удовлетворительную.

Новые научные теории возникают на место старых, менее удовлетворительных.  Двигателем научных исследований всегда служит неудовлетворенность современным состоянием знания и надежды заменить его более совершенным.

8.  Вся эта сознательная творческая работа вырастает из одного общего подсознательного зерна – психического автоматизма.

Под этим автоматизмом подразумеваются происходящие в нашем духе, без участия нашего сознания, процессы и образования и обнаружение тех и других.  Из процессов в данном случае особенно важны эмоциональные и примыкающие к ним воображение и фантазия, из образований олицетворения.  Обнаружения бывают двух родов: оно или вчувствование, т. е.  внесение, вкладывание наших чувств во что-нибудь нашему существу постороннее, во все вообще вещи и события, в растения, животные, камень, гром, молнию и т. д., или выражение посредством слова, крика, движении, – руками, ногами, мимикой, или же посредством звуков, извлекаемых из какой-нибудь вещи, инструмента.

Психический автоматизм отчасти устой и опора, отчасти дополнение сознательной деятельности.  Грань между подсознательной и сознательной жизнью колеблющаяся.  Автоматические процессы и образования при известной напряженности переходят в сознательные, сознательные от частого повторения в автоматические.  Автоматизм широко захватывает жизнь всех людей на всех ступенях развития, но наибольшей простор находит в жизни первобытного человека.  Здесь из этого зерна творческой деятельности пышно вырастают начальные формы, из которых, по мере подъема умственного уровня, развиваются сложные, вплоть до нам современных.

9.  Плодотворен для начального роста первобытный душевный склад, но тем из его особенностей, которые отличают его от умственного зрелого, подчиняющего, насколько возможно, автоматизм сознанию.  Вторжением сознания в автоматизм обусловлены высшие творческие деятельности, только зачаточные у первобытного человека и развертывающиеся на высших ступенях умственной жизни.

Особенности эти, наблюдаемые также и у детей по сходству их душевного склада со складом первобытного человека, следующие: 1)живость и свежесть впечатлений, 2) скудость умственного обихода, 3) его смутность, 4) слабая способность к отвлеченной мысли, 5) смешение причиной и временной связи, 6) неразличие между воображаемым и реальным, 7) склонность к вчувствованиям и олицетворением, 8) легковерие, 9) несдержанность в обнаружении переживаний.

10.  Такая несдержанность – состояние естественное, постоянно наблюдается у диких и детей, а в культурном общежитии умеряется воспитанием.  Дикий человек и ребенок свободно обнаруживают свои состояния тем или иным способом, например, криком радости или печали, угрожающими или ласкающими жестами, прыганьем, пляской, мимикой и т.  д.  Напротив, «хороший тон» современного культурного строя требует полной сдержанности, спокойного и ровного поведения.

Склонность к вчувствованиям и олицетворениям, точно также изначальная и точно также наблюдается и у диких и детей.  Живость, с которой дети вкладывают в вещи душевные качества и олицетворяют, например, палку воображают лошадью, всем хорошо известна.  Но детей быстро отучает от этой склонности общение с взрослыми.  Напротив, у первобытного человека она свободно развивается.  Для такого человека нет ничего неодушевленного и безличного.  Вследствие узости кругозора, смутности сознания, неспособности к отвлеченной мысли и неумения отличать реальность от вымысла, он во все вещи вкладывает состояние своего я и все олицетворяет.  Только постепенно это образное понимание сменяется безличным и отвлеченным.

Из этой склонности к вчувствованиям и олицетворениям вырастает миротворчество, из него – боготворчество.  На ряду с боготворчеством возникают начатки религия и различных видов художества.  Как скоро в эту пока подсознательную деятельность вторгается сознание, из мифотворчества, боготворчества и начатков религии развиваются сложные формы религиозной жизни, позже – философия, а из нее наука.  Раньше философия из тех же подсознательных корней вырабатывается сознательное художество в его разновидностях – поэзия эпическая и лирическая, пение, танцы, хоры, мимические и сценические искусства, живопись, ваяние.

11.  Мифотворчество – словесное обнаружение вчувствований и олицетворений.  Слово для всех им одаренных самый легкий, одинаково доступный и удобный способ выражения состояний.  «Уста глаголют» от полноты не одних только чувств, но и от всех других напряженных переживаний.  Поэтому и живые и яркие вчувствования и олицетворения сами собой просятся к словесному выражению.  Вчувствования и олицетворения, выраженные в рассказе, становятся миром.  Мифы, порожденные и окрашенные сильными чувствами, распространяются как психическая зараза, и содержание их, при колеблющейся у первобытного человека грани между кажущимися и реальным, сливается с этим последним.  Олицетворения, вызванные событиями особенно потрясающими и значительными, превращаются в божественные существа, богов, демонов и пр.  Их объективность утверждается тем больше, чем больший круг людей захвачен миром.  Среди этих захваченных могут быть и такие, которые олицетворением дают осязаемую форму, воплощают их в дереве, камне и т.  д.  Объективность от этого еще более возрастает.

Мифы могут быть подсказаны как радостными, так и противоположными чувствами.  Эти чувства олицетворяются в добрых или злых божествах.  Потребность в объяснении событий заставляет видеть в этих божествах виновников добра и зла.  Вместе с этим вырастает и стремление заручиться расположением одних и отвратить гнев других.  В этом отношении человека к богам зерно религии.

Отношение это выражается в культе.  Его неотъемлемые черты – приносимая божеству жертва, чтобы его задобрить, привлечь на свою сторону, умилостивить, благодарить, и обращенная к нему мольба с целью склонить в свою сторону, побудить исполнить желание молящегося.  К этим двум формам уже  на ранних ступенях развития религиозного сознания присоединяются излияния религиозного воодушевления, восторга-славословия, восхваления.  Лежащие в основе культа убеждение в возможности действовать на божество для достижения желаемого видеть к созданию сложных культовых действий – волховству, волшебству, колдовству, магии, богослужению, литургии, мистериям, процессиям и т. д., и особого класса служителей божества – жрецов, волхвов, магов, священнослужителей и пр.  Чем выше развитие религия, тем культ утонченнее, духовнее, но его основная предпосылка, возможность действовать на божество, остается неизменной.

Таким образом, развитие религии из мифотворчества протекает в пяти ступенях: 1) сильные переживания; 2) их вчувствования и олицетворения; 3) выражение вчувствований вещами, в которые они вложены (фетишами), и олицетворений – мирами и их осязаемыми воплощениями в камне, дереве и пр.; 4) превращение следствия в причину: признание получивших внешней облик вчувствований и олицетворений за принцип вызвавших их переживаний; 5) установление отношения между человеком и божеством в культе.

12. Чувства, побуждающие к мифотворчеству, вызываются разнообразными событиями жизни общечеловеческой, родовой природы. Из общечеловеческих особенно важны болезни и смерть. Болезни олицетворяются в злые божества с их разнообразной и тревожной мифологией, смерть порождает еще более обильную мифологию души. Последний вздох, вылетающий из умирающего, олицетворяется в особое живущее в человеке существо, его души. Отбрасываемая человеком тень, его отображение в гладких поверхностях, появление умершего в сновидениях убеждают в том, что у человека есть двойник, который и отождествляется с душой; а так как мертвый не перестает сниться и после уничтожения тела, то создается вера в существование души после смерти. С этими мифами переплетаются другие, что души умерших поглощаются живыми или же сгущаются или переселяются в животных, в растения. При жизни душа помещается в той, или иной части тела, в сердце, печени, грудобрюшной преграде, мозгу, крови и т. д; после смерти она остается при теле, пока оно не разложилось, или уползает, как могильный червь и т. д. Первобытные верования осложняются, преобразуются, устраняются более поздними, выработанными сознательной мыслью. Как  переживающая тело, душа становится существом нетленным, бессмертным, божественным; как отличающая живого от мертвого, она начало животворящее; как причина тепла в живом теле, она одной природы с теплом, огнем, светом; ее родина поэтому на светилах небесных, она – небожительница; как существо сознающее, она руководительница человека при жизни и ответственна за его поведение после его смерти; она – то дух хранитель, то искуситель и т. п.

Не менее обильный источник мифотворчества в чувствах, связанных с родовой жизнью – в благодарности к родоначальникам, страх перед ними и пр. Настолько содействуют эти чувства мифотворчеству и боготворчеству, что не редкость мнение, будто в этой области главные корни религии. Такое мнение односторонне, так как корни эти – в различных чувствах, а не преимущественно вызванных родовой жизнью.

Неистощимое содержание находят мифотворчество и боготворчество в жизни природы.  Для чувствований и олицетворений здесь безграничный простор.  Убедиться в этом можно как из первобытных мифологий, так и из мифологий народов, далеко продвинувшихся в культуре – вавилонян, египтян, греков, римлян, германцев, славян и т. д. Но данным мифологии природы можно судить и о ступенях развития мифотворчества. На низшей ступени одушевляются и возводятся в божества неодушевленные вещи, напр., камни; потом божества олицетворяются в животных, как у египтян; наконец, у греков и др. они принимают человеческий облик. На какой бы из этих ступеней божества ни возникали, они неизменно создаются во тьме подсознательного, и как скоро оттуда выходят, становятся перед первобытным сознанием не как вымыслы, а как действительность, притом высшая, заслоняющая собою всякую другую, как сверхъестественное среди естественного.  Впоследствии, когда в религию вплетается философия и религиозное учение превращается в богословие, самое это различение между естественным и сверхъестественным толкуется как действие высшей силы, сверхъестественного, бесконечного и т.  д.

Как в мифологию родовой жизни, так и жизни природы обильное содержание вливается широко вторгающегося в них мифологией души.  Единичным душам противопоставляется великий Дух, как бы их родоначальник, одинаково сказывающийся и в грозном налете бури, и в тихом веянии ветерка, все собой животворящий и проникающий в душах людей все их помыслы.  Этот высший Дух становится высшим божеством и даже единственным истинным Богом. Могучим владыкой заявляет себя этот Дух и в философской мифологии, принимающей его как наследие от боготворческой.

13.  Миф зарождается обыкновенно в воображении одного человека, редко одновременно в воображении многих. Но первоначальное содержание мифа, каково бы ни было его происхождение, изменяется и осложняется воображением им зараженных. Даже когда мифы закрепляются художественными произведениями или священными книгами, эти закрепления бывают только одной из форм, на ряду с которыми продолжают существовать и развиваться и другие.  Религиозное творчество в его развитии неизменно сборное или “соборное”, и нередко первоначальная мысль основателя религия совершенно заслоняется позднейшими наклонениями.  Во всех развитых религиях наряду с общепризнанным содержанием существует и народное, апокрифическое.

14.  Сознательная обработка мифов по руководству определенного замысла полагает начало эпической поэзии. На ряду с ней развиваются, незаметными переходами от ненамеренного к намеренному, из эмоциональных звуков стройное пение, лирика и музыка, а из эмоциональных телодвижений танцы, хоры, мимическое и сценическое искусство. Музыка возникла, вероятно, из ненамеренного подражание каким либо способом звукам человеческого голоса и постепенно складывалось в более совершенные, сознательно выработанные формы, обособившие ее в самостоятельное искусство. Первоначально она переплеталась с другими, только что названными, его видами. Эпос и лирика распевались и сопровождались музыкой с музыкой и пением переплетались также и танцы, хоры, мимическое и сценическое искусство.

Труднее установить изначальную непреднамеренность в письме, живописи скульптуре, так как здесь, при сопротивлении материала, продолжительная ненамеренная деятельность исключается. Тем не менее, удостоверенная в последнее  время автоматические письмо и рисование делают возможным предположение, что и эти отрасли искусства возникли из бессознательных зачатков.

Все эти виды искусства первоначально тесно связаны с мифологией и религией. Единичная личность на первых ступенях сознает себя слабо и потому в ранних проблесках искусства преобладает не личное, а объективное содержание. В драме впервые, при противопоставлении обособленно выступающих характеров отчетливо сказывается личность художника, создающего эти противопоставления.

15. Сколь бы ярки ни были создания воображения, в них на долгое время не бывает тех непобедимой принудительности, постоянства, определенности, живости, которые свойственны реальности. Неизбежно поэтому возникает сознание разлада вторгается в творческую деятельность и побуждает ее сообразоваться с реальностью. Как скоро оно начинает пробиваться сквозь мифологический покров и, в поисках за надежной опорой-В постоянной, причинной связности, определенных целях, устойчивых оценках истиной, благом, красотой, стеснять мифотворческую деятельность познавательной. Возникает философия. Познавательная деятельность тоже творческая, но в отличает от мифотворческой сообразуется с реальностью, ее руководства, направляется к ее уяснению и согласованию с нею взглядов и поступков. Яркий и красочный мифологический покров заменяется в философии более тусклым и бледным покровом теорий, воплощающих личность творящего не столько в отдельных образах и обликах, сколько в целом построении. Чем сложнее жизнь, тем она запутаннее, тем большая нужда в ней  разобраться. Отсюда, в философии потребность лишь на известной высоте развития. Но всегда она, говоря словами одного философа, подобна птице, одинаково способной и высоко летать, и глубоко нырять, и парить над жизнью, и погружаться в ее глубины.

Стремление всецело замкнуть творческую деятельность в пределы реальности так, чтобы по теории заслоняли реальность, как в философии, а реальность – теории, помогает начало науке. Философия кроет, поэтому в себе науку и ее порождает. Длинный ряд веков она была наукой. С расширением объема знаний наука отщепляется от философии и теперь идет своим руслом, более широким и могучим, чем философия. Но философия от своих первых проблесков и до наших дней неразлучна или пытается быть неразлучной с наукой, строить из того, что дает наука, объединяя эти данные, по руководству творческого замысла, в облик цельного мировоззрения. Чем незначительнее был объем знания, тем больший произвол был для философского захвата, о по мере увлечения этого объема произвол стесняется, так  что в наши дни философия в некоторых из своих направлений склонна считать себя теорией знания, наукой о науке, объединением наук. В свою очередь, и наука в своем поступательном ходе все более стесняет свойственную ей творческую деятельность пределами реальности и теперь ограничивает ее классификацией, по руководству определенного замысла, опытных и теоретических данных, установлением все более широких обобщений вплоть до законов природы, изысканием, и усовершенствованием способов исследования и открытий.

Таким образом философия вырастает из мифологии, а наука из философии.

16. Сознание разлада первоначально бывает смутным и только на высоте умственного развития становиться ярким. Однако, и на этой высоте провести грань между реальным и мнимым не всегда легко. Философские построения лишь постепенно и с трудом освобождаются от первоначальной мифологической и религиозной окраски и то для того, чтобы на место религиозной мифологии поставить новую. Тогда как создатели мифов воплощают личность в отдельных обликах своего воображения, философы вносят ее в свои построения, взятые в целом. По  замечанию Платона, каждый из философов разсказывает сказку. Чем более личного в философском построении, тем более оправдывает оно название сказки. История оригинальных философских построений есть история философских сказок.

Сказки эти своеобразные . В них действительность переплетается с вымыслом, наука с религией и поэзией, как бы в наглядное доказательство органической связности нашего духа, все деятельности которого объединены так тесно, что полное обособление их невозможно.

17. При  таком их единении сказочность свойственна, в той или иной мере, всем построением нашего духовного творчества, не исключая и научных.

Под сказочным подразумевается: 1)противоположное действительному, вымышленное, только воображаемое,2)несоответствующее действительному, недостоверное, неистинное. Действительное определяется но теме же признаками, как достоверное или истинное. Действительно, достоверно, истинно то, что для нашего сознания в его чувственной или мыслительной природе или и той и другой неотразимо, непобедимо принудительно, не может быть иначе, неустранимо, непререкаемо. Действительность, соответствующая чувственной стороне, называется реальной, а соответствующая мыслительной умозрительной. Первая отличается от второй большей яркостью и живостью. Действительность действительное, как увидим, не одно и то же, как не одно и то же достоверность и достоверное. Но в обычной речи действительность и действительное употребляются так безразлично, что между собою сливаются, и нельзя, не насилуя языка, каждый раз пользоваться должным словом, а приходиться, как это было сделано сейчас и затем будет неоднократно сделано и впоследствии, вместо действительное говорит действительность. Достоверное и истинное одно и то же. По одинаковости признаков реальная действительность смешивается с умозрительной, а та и другая – с достоверным и истинным. Но ни  действительное не совпадает с достоверным, ни реальная действительность с умозрительной. Действительно то, что  на нас действует по указанным признакам, достоверно, истинно то, что мы утверждаем или отрицаем по тем же признакам. Или иначе, действительное лежит в предмете, подлежащем, содержании суждений, достоверное в  соответствии или несоответствии утверждений или отрицаний содержанию. И действительность, и достоверность одинаково оценки и, следовательно, суждения, точнее, «обсуждения», но когда мы говорим о действительном, мы оцениваем, обсуждаем содержание, когда о достоверном соответствии утверждений и отрицаний содержанию. Действительное определяется оценкой содержания, достоверное, истинное или истина оценкой соответствия утверждений и отрицаний содержанию. Как действительность и достоверность – оценки, так действительное и достоверное – предмет оценки: предмет первой – содержание  суждений, предмет второй-соответствие утверждений и отрицаний содержанию. Самое же содержание, которое утверждается или отрицается, может быть и действительным, и недействительным. Одинаково достоверно, или истинно, и то, что боги, в которых веровали греки, жили на Олимпе, и то, что Ксенофан, считавший этих богов богословными, жил в Колофоне; но в первом случае истина о небылице, во втором – о действительном, реальном. Содержание второй истины действует на нас как реальность, а содержание первой так не действует. почему это так, откуда такая разница, будет объяснено ниже, а здесь достаточно заметить, что, хотя действительное и достоверное не покрывают друг друга, тем не менее они, по нашей верховной оценке, по требованию нами полной удовлетворенности, взаимно себя предполагают, так как мы желаем, чтобы и действительное, было достоверным, и достоверное действительным.

Настолько не совпадает достоверное с действительным, что можно о действительном утверждать недостоверное и делать из действительного недостоверные выводы, а с другой стороны, из недостоверного делать выводы, соответствующие действительности. Пример первого рода – все ложные утверждения или отрицания, все научные теории, оказавшиеся ложными. Примером второго рода может служить хотя бы структурная теория современной органической химии. Ни один химик не станет утверждать, что в действительности атомы располагаются по схемам этой теории, ни один не будет утверждать и реальность атомов, и тем не менее, опираясь на такие схемы, можно делать анализы и синтезы, соответствующие реальности.

Яркое доказательство несовпадения действительности умозрительной и реальной дает математика. Для нее действительная линия и тела не зримые и вообще ощутимые, а только мыслимые, воображаемые, и даже не линии и тела, а только их формулы «законы»,по которым они скроются. Для чувственной природы нашего сознания, наоборот, реально существуют только зримые и вообще ощутимые круг, эллипсис, конус, шар, пирамида и проч., а математические формулы и строимые по ним воображением существующие только для ума, фигуры и тела – простая «умственность», лишь воображаемое, небылица, как бы идеалы, к которым реальность приближается, но никогда их не достигает. В учении высшей математики о пределе эта идеальность выступает особенно наглядно.

Тем не менее, математика самая достоверная из наук, и все наши науки о реальности считаются достоверными лишь в той мере, в какой их данные укладываются в математические. Жалобы на недостоверность чувственного опыта слышатся неустанно, но никто, за исключением крайних скептиков, отрицавших всякую достоверность, а потому и достоверность своих сомнений ,не возражал против математической достоверности. Укладываться данные наук о реальности в математические должны, по предположению, потому что математика в своих построениях опирается на самые условия нашего чувственного опыта, на его предпосылки, устои на пространство и время. Но тут оказывается затруднение: во – первых, в математические данные укладывается лишь ничтожная часть наших знаний о реальности биология, зоология, ботаника, история политическая, социальная, экономические отношения далеко выходят за пределы математических формул; во-вторых, пространство и время, на которые опираются, как на свои устои, и математика, и науки о реальности, не зримы, не ощутимы, стало быть, не реальны, лежать только в области умственной, только воображаются. Выходить поэтому, что, реальное и достоверное о нем опираются на нереальное.

Перед нами таким образом две несовпадающие одна с другой действительности, реальная и умозрительная. какая из них настоящая, подлинная, истинная, «действительная» действительность? Мнения расходятся, но преимущество на стороне реальной. Только одна она для нашего сознания неотразима вполне и совершенно, а умозрительная вынуждена, сознательно или бессознательно, искать в ней опоры. Действительно, достоверно, истинно в конце концов то, что удостоверяется и проверяется нашими чувствами, нашим чувственным опытом, а из чувств самые непререкаемые показания дает осязание и связанные с ним мускульное чувство движения. Фома неверный, в известном евангельском рассказе выражает общечеловеческую точку зрения: «не поверю, пока не увижу и вложу персты в раны». Убедительность всех остальных чувств, сводиться к тому, что все они разновидности осязания: зрением мы осязаем волны эфира, слухом звуковые волны, обонянием – частицы вещества, носящиеся в воздухе, вкусом соприкасающиеся с вкусовыми нервами. На осязание, как основу всех остальных ощущений, впервые указал Демокрит на меже V и IV вв. до Р. Х., и современная эволюционная психология вполне примыкает к этому взгляду.

Бесспорно, наш внутренний, духовный мир-предпосылка всех наших утверждений и отрицаний и даже, как было уже сказано и будет еще объяснено ниже, мира внешнего; им устанавливаются и признаки реальности, действительности, истины, достоверности, но устанавливаются применительно к внешнему миру. Человек, желающий убедиться, жив он, или нет, не отправляется от Декартовского «я мыслю, стало быть, существую»,а себя ощупывает. Но и все наши самые умозрительные рассуждения всегда и неизменно для своего существования нуждаются в чувствуемом, ощутимом, и, стало быть, в конце осязаемом. Каждое рассуждение, чтобы быть убедительным, должно опираться на что - нибудь, иметь достаточное основание, но опора, основание, хотя и имеют здесь иносказательный смысл, указывают на осязаемое, мускульное; процессы, течение, ход нашей мысли, вывод одной мысли из другой и т. д.  подразумевают движение. Без слова, чувственного выражения отвлеченной мысли, невозможна и эта последняя. самое даровитое математическое творчество заглохнет тотчас же, если не будет опираться на ощутимые символы. Настолько нуждается математика в чувственной о поре, что Платон, самый умозрительный из философов и горячий поклонник математики, как пути к горнему, сверхчувственному, идеальному, поставил ее посредине между чувственным и сверхчувственным.

Впрочем, отдавать ли преимущество умозрительной или реальной действительности, сказочность построений нашего духовного творчества остается бесспорной. Если подлинная, настоящая, истинная, «действительная» действительность умозрительная, то вся остальная неистинная, воображаемая, неподлинная, сказочная, и все наши реальные науки-повествования о неистинном, воображаемом, о небылице своего рода сказки. Если, наоборот, подлинная, настоящая, истинная, «действительная» действительность реальная, то наши умозрения, не исключая и математических, принадлежат к области воображаемого, сказочного. Непобедимость математических доводов не может служить противопоказанием, так как  и из вымышленного, только воображаемого, модно делать неопровержимые выводы. Если, наконец, подлинная, настоящая, истинная, «действительная» действительность в совпадении умозрительной с реальной, то вся остальная-неподлинная,ненастоящая,неистинная,недействительная,сказочная. Так как  эти две действительности только в немногом покрывают одна другую, то большая часть и наших умозрений, и наших рассуждений о реальности-сказки.

В сказочности научных построений можно убедиться и не ставя вопрос так широко. Достаточно вспомнить о смене научных теорий, из которых каждой новой отвергается прежние, как недостоверные, несогласные с действительностью, сказочные.

Сказочность, широко захватывающая философию и науку, еще ярче выступает в боготворчестве и поэзии. Поэзия, если исключить лирическую, выражающую настроение, и не выдает себя за что нибудь отличное от сказки. Боготворчество вынуждено признать себя сказкой. Для каждой религии действительные, истинные только ее боги, но то, что действительное и истинно для одной, недействительно, неистинно для другой. Среди всего этого религиозного многообразия действительно и истинно только его существование и самое существо религия известное отношение к высшей силе.

Оценивая построения нашей духовной творческой деятельности применительно к их сказочности, можно, не опасаясь  уклониться слишком далеко в область недостоверного, признать поэтические за сказки о воображаемом как воображаемом, религиозные за сказки о воображаемом как действительном, философские за сказки о действительном в воображаемом, научные за сказки о воображаемом в действительном.

По мере перехода от миротворчества к научному творчеству, сказка утрачивает свое подлинное значение художественного вымысла и получает значение вымысла теоретического. В философии еще сильный уклон к художественному вымыслу, притом в ранней более яркий, чем в позднейшей, в которой этот уклон часто тусклый и смутный. В научных построениях художественный вымысел уступает место теоретическому, сближающемуся с художеством стремлением к гармонической слаженности как содержание, так и содержание с формой.

18. Развитие всех только что рассмотренных видов духовного творчества из общего зерна психического автоматизма, может быть наглядно представлено в следующей схеме:

 

             Сильные и яркие эмоциональные процессы, воображения, фантазия.

                                        Олицетворение

                                         Выражение

    Чувствованием…. словом  криком………………. . телодвижением………………посторонними

      …. ……. .  …………. .  ……      …………………………. .  ……………. .  …………. .        организму

           Миротворчество               Начатки пения,  руками     ногами    мимикой               звуками

           Боготворчество                               эпоса,    Начатки   Начатки  Начатки                 Начатки

           Начатки религии                           лирики,   изобр. ис-  пляски  мимическо              музыки

                                                                                    кусств.      хоров.    го,сцен,искуст.

     

        Религиозный культ                                                          Х у д о ж е с т в о

   Философия                                     Эпос, Резьба       Танцы,  Мимы.     Музыкальное

    Наука                                                        по дереву,              трагедия,

                                                                       камню       хоры.     комедия,  искусство.

                                                         Лирика ваяние,

                                                                      живопись.

   19. Сколь ни различны на высших своих ступенях поэзия, религия, философия, наука, он первоначально идут в общем потоке, только постепенно распадающемся, на отдельные русла, которые, однако, и теперь перекрещиваются и сливаются. Существует философские науки, философская религия, философская поэзия, а с другой стороны – научная  философия, философия религии, поэтическая философия.

 

20. При таком сплетении разновидностей духовного творчества выяснить существо каждой можно не иначе, как сопоставляя его с существом других.

В частности для выяснения существа философия, согласно со всем предыдущим, надо:

1. Взять философские произведения на всем протяжении истории философии, как наименее, так в особенности наиболее разработанные, и сличением их между, собой найти, что между ними сходного. одинакового, неизменного, общего, единого.

2. Сопоставить это общее с тем общим, сходным, одинаковым, неизменным, единым, которое наблюдается в произведениях науки, религии, художества, в каждой разновидности обособленно.

3. Найти, путем этого сопоставления, чем эти четыре общие, т. е: 1)общее философских произведений, 2) общее научных теорий, 3)общее религиозных построений, 4)общее художественных произведений, между собою сходны, одинаковы, что в них неизменного, единого во многом, или иначе, что общего между этими четырьмя общими.

4. Указать, чем эти четыре общие разнятся.

5. Приняв во внимание, что, по предыдущему, общее в произведениях, философии, науки, религии, художестве есть результат общей творческой деятельности, различно в этих разновидностях разветвляющейся, определить различие этих разветвлений.

6. Так как общая, одинаковая, сходная деятельность вызвана одинаковой, сходной общей потребностью в счастье, различно о себе заявляющей в философии, науке, религии, художестве, то выяснить, сосредоточиваясь на чертах различия всех этих разновидностей, чем та потребность, которой вызвана философская деятельность, отличается от сходных потребностей, которыми вызвана научная, религиозная, художественная деятельность, взятые в их обособленности.

7. При отборе произведений каждой разновидности руководиться на первый раз тем, что всякое общее наименование всегда предполагает частью сознавательную, частью бессознательную классификацию и, в свою очередь, классификацию направляет, и то поэтому при обсуждении религия, философия, художества, науки можно пользоваться всеми теми данными, которые под этими наименованиями подразумеваются. Неправильно подводимое под данное слово легко выделить как разногласное среди общего согласия.

Следующие положения объединяют результаты этой сложной работы сопоставления и различения.

21. В буквальном значении, философия есть любовь к мудрости. Любовь предполагает стремление к обладанию любимым, мудрость предполагает знание. Поэтому философия есть стремление к обладанию знанием. Знание так  неразрывно с философией, что напрасно искать какого либо философского учения, которое бы так или иначе не было связанно с знанием, к нему не стремилось бы, не считало бы себя им в обладании, или не ставило бы его своим объектом. От начала своей истории и до наших дней, философия всегда была и всегда остается тесно связанной с знанием.

Эта связь философии с знанием ясна из отношения философии к науке. Первоначально философия и наука были, как уже сказано, одно и тоже. Но постепенно наука отщепляется от философии, идет по обособленному руслу, настолько близкому к первоначальному, что часто с ним сливается, пока, наконец, в XIX в.  не становится самостоятельным рукавом общего потока знания. К этому времени обозначаются следующие главные черты, отличающие науку от философии:

1. Область знания распадается 1) на знание мира внутреннего и 2) на знание мира внешнего. Наука изучает только внешний мир, а мира внутреннего, духовного не касается. Философия, наоборот, изучает и тот, и другой мир. При этом знание мира внутреннего есть специальное достояние философии. Даже вопросы, затрагивающие самое существо науки о знании, познавательной деятельности, путях к знанию, истине, критерии, или мериле истинны и проч., область не науки, а философии. Все учения о мире внутреннем-логика, психология, эстетика, этика, гносология и т. д. – философские.

2. Изучая внешний мир, наука всегда охватывает какую-нибудь одну его область или сторону: химия – вещество, физика – силы, биология – условия жизни, зоология – животных, ботаника – растения, математика – величины и т. д., философия ставит объектом мир как целое и со всех сторон. Астрономия, хотя и изучает мир в целом, но только со стороны механики; других сторон она не касается или касается только вскользь, насколько это нужно для ее главной цели. Философия охватывает мир не только в целом, но и со всех сторон.

3. Мы общаемся непосредственно всегда лишь с незначительной частью действительности. Действительность в целом, мироздание во всей его полноте, стоит перед нами как задача: оно не дано нам, а задано. Чтобы охватить мир в такой полноте, нужно его построить. Знание и построение идут в философии рядом: философия строит познавая и познает строя. Она поэтому есть цельная система, синтез всей действительности, ее полный облик, образ. И науке не чужда построительная деятельность; каждая разработанная наука есть система, но всегда система частная, односторонняя, а не общая, всесторонняя. Такая общая  всесторонняя система есть философия.

4. Каждая наука, сосредоточиваясь только на некоторых областях или сторонах действительности, опирается на частные, относящиеся к этим областям и сторонам основания, начала, положения, посылки, законы, – математика на свои, механика, химия, физика, биология опять на свои и т. д. - и не ставить при этом вопроса о сводимости или несводимости этих своих оснований к  высшим, несводимым. Философия всегда опирается на несводимое ни к чему другому положение, всеобщий, ниоткуда невыводимый закон, принцип. Она ищет первопринципа, первоначала, начала всех начал и из этого последнего пытается охватить знанием все сущее.

Здесь разница между учениями философскими – логикой, психологией, этикой, эстетикой – и остальными. Логика лежит в основе всех наук, логические принципы несводимы. Психология также несводима ни к какой другой науке, напротив, другие составляют лишь одну из сторон нашего психологического опыта. Нравственные, эстетические учения-отрасли несводимых психологических.

5. Наука имеет дело с действительностью данной с тем что есть, и  не справляется с запросами, требованиями, желаниями нашего существа относительно того, что должно быть. Она не оценивает всей вообще действительности, не спрашивает об ее смысле, об ее цели; вопрос о хорошем и дурном сводиться для нее к вопросу о пригодном или непригодном в каждом данном случае. Общее рассмотрение ценностей, что такое истина, благо, красота – дело философии. Изучая только внешнюю действительность, наука дает правила, руководство по отношению только к внешнему миру: о том, как  жить, как относиться с внутренней стороны к себе, к ближним, к миру в целом, она не говорит. Все подобные вопросы – о смысле и значении жизни, о правилах поведении, о верховном благе или верховной цели, о доблести и т. д., – достояние философии, которая, в противоположность науке, дает правило и руководство для жизни внутренней, а через нее – и для внешней.

Этим намечается разница между знанием и мудростью. Область науки есть знание, область философии – мудрость. понятие «мудрость» содержательнее понятия «знания». Мудрость всегда есть знание, но знание бывает мудростью лишь тогда. когда отвечает на вопрос не только о том, что есть, но и о том, что должно быть.

6. Внешняя действительность, которую изучает наука, одна и также для всех людей. Поэтому и знание о ней одинаково для всех людей, т. е. оно общезначуще, объективно. Общезначущи, объективны для всех людей и научные построения, возникающие по внушению общей для всех действительности. Напротив, внутренняя действительность для каждого своя собственная. Философия, имеющая дело прежде всего с этой субъективной действительностью, уже поэтому должна носить субъективный, личный отпечаток. Этот лишний отпечаток тем неизбежнее, что построение действительности в целом, составляющее задачу философии, не может находиться под проверкой этого целого, никогда не данного, но всегда лишь заданного, и поэтому в значительной мере дело личного творчества. Насколько наука объективна, безлична, настолько философия есть дело субъективное, личное. Это не значит, что все в философии субъективно, в ней могут преобладать и объективные элементы, но группировка этих элементов, их склад, всегда субъективны. Вследствие того, что научное знание всегда общезначуще, нет такого научного знания, которое не было бы  приемлемо для каждого, поскольку оно понятно. Напротив, философские учения приемлемы далеко не для всех, а только для лиц, творцу данного учения сродных. По замечанию Фихте, выбор философии зависеть от  свойств человека. Убедить в научной истине можно всех, кто эти истины понимает, убедить в правильности философского учения можно только некоторых. Все научные истины – общепризнанные; общепризнанных философских положений не существует. Наука всегда безлична, философия всегда есть плод личного творчества.

7. Философия обусловлена мнообразие, чем наука. Личность во всех своих субъективных переживаниях стоит под воздействиями среды и времени. В этих переживаниях скрещиваются различные течения – религиозные, научные, философские, общественные, экономические. В своей субъективной жизни она в значительной мере есть производное этих течений, как и они, в свою очередь, стоят к ней в зависимом отношении. Как плод субъективного творчества, каждое философское построение может быть вполне понятно лишь из условий среды и времени. Условия общественные входят могучим показателем. Платоново учение могло возникнуть лишь в Греции IV века. Стоицизм, Епикурейство, древний Скептицизм понятны лишь из своей эпохи. Философия Канта – показатель идей века Просвещенья. Ренан – сын XIX века. Напротив, научные истины обусловлены средой и временем, лишь поскольку среда и время их появлению способствует, но они не носят на себе никакой окраски среды, а время кладет на них отпечаток лишь витом смысле, что каждая научная истина подготовляется, имеет свою историю и появляется в известное время. Геометрия Евклида, дифференциальное и интегральное счисление, учение о всемирном тяготении, учение о происхождении видов, хотя исторически и объясняются из своей эпохи, не носят на себе никакого отпечатка той среды, в которой возникли: какого-нибудь географического, этнографического, религиозного, философского, общественного отзвука мы в них не найдем.

Короче: наука по отношению к среде и времени безцветна, философия окрашена тем и другим.

22. Черты, отделяющие науку от философии, роднят философию с религией. Подобно философии, религия принадлежит внутреннему миру; на высоте своего развития она точно также охватывает действительность в целом, точно также это целое строить, объясняет все из первоначала, ставит в первую очередь вопрос о том, что должно быть, носить окраску среды и времени своего возникновения. Чем культурнее религия, тем ближе к философии, так что  в конце ею осложняется, становиться богословием. Индийская религия, нарцизм, христианство, магометанство служат наглядным доказательством. Эта близость религия к философии точно так же, как и близость науки к философии, в самом их происхождении: как наука вышла из философии. так философия – из мифологии и религии. Нет такой философии, которая бы не выросла из религии. Начатки греческой философии подсказаны греческой религией, индийская философия прямой и непосредственный  отпрыск индийской религии. Если науку можно сравнить с оттоком от философии, то мифологию и религию можно уподобить истоку, который дает начало философии. Но как поток идет от истока, а не к нему, и чем дальше, тем больше в сторону ему противоположную, точно так же и философия, по мере своего хода, все более удаляется от мифологии и религии и ей себя противополагает, хотя но близкому родству с мифологией вполне освободиться от нее не может.

Это противоположение сказывается в тех чертах, которыми философия отличается от религии.

1. Философия ищет естественного первоначала, т. е. такого, которое лежит в пределах наших познавательных способностей. Религия опирается на начало сверхъестественное, выходящее из этих пределов. Непостижимость божества, полная или неполная его неисповедимость, есть неизменный признак развитого религиозного сознания.

2. Как существо непостижимое, божество окружено тайной. Таинственность, мистицизм-вторая неизменная принадлежность развитой религии. В противоположность религии, философия стремится всецело постигнуть первоначало, т. е. стремится к ясному его познанию. Для религии первоначало скрыто всецело или отчасти, философия – стремится открыть его вполне.

3. Философия – выражение мыслительной, теоритеческой. познавательной, рефлексивной, сознательной деятельности, религия – обнаружение деятельности подсознательной, эмоциональной, чувства. Она покоится на чувстве, деятельность познавательная ею отодвигается на второй план; философия покоится на познавательной деятельности, эмоциональная сторона для нее – второстепенная.

4. Отсюда, философия объективнее религии. Знание всегда объективнее чувства: последнее от начала до конца субъективно, знание может быть более или менее объективным, смотря по тому, в какой мере окрашено чувством, им подсказано, с ним смешано. религиозная жизнь руководиться не знанием, а верой. Знание утверждает свои положения на принудительной общей, объективной, вера есть утверждение на почве принудительности субъективной, личной. Как наука объективнее философии, так философия объективнее религии. Наука не выходит из области знания; философия начинается верой, чтобы окончить знанием; религия не выходит из границ веры. Если принять философское учение может далеко не всякий, то заставить верить религиозной истине еще труднее.

5. В противоположность философии, которая – плод личного творчества, религия – плод народного творчества. Толчком к религиозному движению служит деятельность одного лица, но самое движение идет в народе и в его творчестве находит опору и развитие. В религии новое незаметно вырастает из широко распространенного старого и опять незаметно осложняется новым. Знакомым с научной обработкой истории религии, например, еврейской или христианской, это хорошо известно; незнакомых, при громоздкости относящихся сюда доказательств, приходиться отослать к соответствующим научным трудам. По такому своему происхождению, религиозные построения жизненные и ближе к жизни, чем философские. Священные книги вместе и закрепляют прежнюю «соборную» работу и дают основание для новых осложнений. Наглядным примером таких осложнений могут служить бесчисленные христианские секты, из которых каждая толкует христианское вероучение по - своему. Как создание главным образом народное, религия удовлетворяет запросам множества и поэтому захватывает широкие круги, тогда как философия всегда существует только сравнительно для немногих. Но все богатое содержание религиозных построений, по предыдущему, от начала до конца субъективное.

6. Религия ставит человека в его счастье и несчастье в зависимость от божества, и поэтому культ не только выражает чувства, но служит и практическим целям. Для достижения желаемого и отвращения нежелаемого нужно повиноваться воле божества, следовать его указаниям, ему подражать. Божество противостоит человеку, как существо ему внешнее, и воля божества, его указания, пример для подражания должны быть выражены внешним образом. Почитается ли божество в камне, животном или человеке, глашатаем воли божества, выразителем его указаний, примером для подражания может быть в последнем счете лишь человек. На низшей ступени религиозное сознание воплощает свое содержание в жрецах, служителях божества, на высших – прежде всего в личности божества или основателя религии, а затем в его угодниках и служителях.

Если для всякого строительства нужен образец, план, чертеж, то для строительства религиозной жизни нужен  живой образец, по которому мы могли бы себя строить. Так как религия непосредственно вырастает из деятельности олицетворяющей, то для строительства жизни по ее указанию живой – личный пример особенно важен. В высоко развитых религиях культ сливается с культом личности божества или основателя религии. с подражанием этой личности. Почитать Будду, Христа, Магомета, различных святых и угодников значит подражать их жизни. При строительстве жизни по указаниям философии личность философа становится образцом для подражания, лишь когда философия, как например, у Пифагора, Сократа, Эпиктета, Аполлония из Тианы, приближается к религии, носит, религиозную окраску, а в остальных случаях безразлична. Можно сообразовать свою жизнь с учением Платона, Аристотеля, Канта, не считаясь с их личностью, но нельзя быть буддистом, христианином, магометанином, – забывая о личности Христа, Магомета, Будды. Художественное воплощение жизни и личности божества и основателя религии в сказаниях, изображениях, священнодействиях входит поэтому важной частью в религиозный культ.

7. Хотя религия лежит в области чувства, однако, мыслительный процесс в ней не отсутствует, а только сильно смешивается с чувством и им заслоняется. Эта мыслительная сторона точно также требует для себя раскрытия, исповедания. Но таинственное, неисповедимое не может быть выражено в той же форме, как знание, подсознательное – в формах ясной мысли. Религия для раскрытия своего содержания пользуется художественным творчеством, коренящимся одинаково и в  подсознательной, и сознательной жизни, и выражает это содержание в сказаниях легендах, символических действиях. В этом сказывается близость религии к художеству и ее отличие от философии и науки, стремящихся к ясному выражению мысли. Но это отличие не исключает родства: творческий элемент неизменно присутствует и в философии, и в науке, и в религии, и в художестве, только в различных формах.

23. Родство религии с художеством, явно из того, что как наука отщепилась от философии, философия от мифологии и религии, так религия – от мифологии, из которой выросла поэзия, и нет такой религии, а, следовательно, философия и науки, которые бы не были в родстве с мифологией и поэзией. И мифология, и религия, и художество, и философия и наука-все вносят в действительность свое творчество, каждая по своему. Если выше наука была сравнена с оттоком от философии, религия с истоком этой последней, то мифология и поэзия должны быть сравнены с областью родников, откуда берут начало и истоки, и оттоки. Но если так, то чем отличается художество от религии, философии и науки? Черты отличия следующие:

1. В противоположность философии и религии, художество имеет дело не со всею совокупностью жизни, но лишь с теми или иными ее областями, отдельными сторонами. Художественные построения, захватывающие всю жизнь, сливаются с философскими. Например ,поэма Лукреция «О природе», «Фауст» Гете, «Божественная комедия» Данте – построение философское.

2. В противоположность философии и религии, художество стоит в стороне от нравственных вопросов. Что хорошо и нехорошо, как жить, каков смысл жизни, ответы на эти вопросы в существо художества не входят. В царстве гармония, по словам Фета, самые понятия добра и зла отпадают как прах могильный.

3. В противоположность философии и науке, художеству чужды теоретические и познавательные вопросы.

4. В противоположность философии и науке, художество свободно в своем отношении к действительности, с которой может совсем не считаться, оставаясь всецело в пределах чистого вымысла.

Однако, и здесь различие только относительное. Сначала, пока от общего творческого потока еще не отщепились его разновидности, поэзия была и богословием, и философией, и наукой. Такое значение имели впереди других для греков творения Гомера и Гесиода. К этим, говоря словам Аристотеля «древним богословам» обращались за ответом по вопросам не только религиозным, но и повседневного знания, житейской практики и мудрости. Древнейшие философы были поэтами. Ксенофан, Парменид, Эмпедокл излагали свои философские воззрения стихами, а Ксенофан был даже рапсодам, распевал свои произведения. Гераклит, хотя и не пользовался стихом, был крупный поэт, видный художник слова. Платон был не только величайшим из философов, но и величайшим поэтом, с которым по силе и выразительности поэтического дарования могут, на всем протяжении всемирной истории, сравняться лишь немногие поэты. Поэтическое одушевление обнаруживает порою и сухой обыкновенно Аристотель. Из новых выдающимися поэтами в своих философских произведениях были Шеллинг, Гегель, Шопенгауер, Ницше, в особенности последний. Настолько соприкасается поэзия с философией, что, за немногими исключениями, побеждающими умственной силой, обыкновенно философское мировоззрение тем шире пролагает себе путь, чем оно поэтичнее. Яркое доказательство-философия Платона, живая сквозь ряд веков до наших дней. Без поэтического покрова учения Шелинга, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше (чтобы не называть других, менее известных)нашли бы себе прочное место только в библиотеках.

С другой стороны, многие из поэтов возвышаются до общего мировозрения, граничищаго с философским. Для Гете, по его словам, оправдываемым его произведениями, поэзия была как бы воздушным шаром, поднимавшим его в горние области, откуда становятся ясными и понятными запутанные тропинки земного пути, и давала простор действовать на него всем существам, каждому по своему, начиная от человека и кончая самым низшим созданием, так что у него возникло сродство со всеми частями природы, внутренний отзвук на все и созвучие с целым. Но проникновенности в скрытые для обыкновенного взора глубины жизни, умению схватывать главное, существенное, знаменательное, по яркости нравственной точки зрения, поэты часто идут впереди философов, а в искусстве воплощают свои мысли в чудные, незабвенные образы, пленят ими и жечь сердца обыкновенно превосходят философов. Если, по Аристотелю. в поэзии больше философии, чем в  истории, то безошибочно можно сказать, что нередко в поэзии больше философии, чем в философских произведениях. Из иного поэтического произведения, романа, повести, поэмы, лирического стихотворения можно вынести более цельное и для жизни ценное мировозрение, чем из многотрудного для автора и читателя философского трактата. Поэтические образцы, с которыми мы уже встречались и еще встретимся, должны убедить в этой близости поэзии к философии. Сказанное о поэзии справедливо, с известными ограничениями, в которые входит здесь излишне, и о других видах художества.

24. Дальнейшие отличия между философией, наукой, религией, художеством намечаются различием тех потребностей, которыми каждая из этих деятельностей подсказана.

Стремление к полному удовлетворению заставляет художество создавать иной мир, более совершенный, чем тот, в котором мы живем. Вместо тусклой, бледной действительности, среди которой протекает повседневная жизнь, воображение создает мир яркий, красочный, лучший, идеальный, совершенный. На то мгновение, когда мысль переносится в область художества, жизнь становится и легче, и свободнее, и полнее, и цельнее, и краше, и отраднее, так как воображение может не считаться ни с какими трудностями и не ставить никаких пределов для своего полета в область очарования. Здесь человек сознает себя вполне господином, может ставить себя в какие угодно положения, возвышать себя до какого угодно достоинства, до сверхъестественного, до божественного. Живыми чертами рисует эту свободу поэтического воображения и «вознесения» поэзией над пасмурной жизнью один из наиболее скорбных поэтов:

                          Над горами, лесами, долинами,

                          Над воздушной грядой облаков,

                          Над морскими седыми пучинами,

                          За границами звездных миров,

 

                         Ты, мой дух, в бесконечности носишься;

                         Как пловец, ты лазурь бороздишь-

                         То  в пучину бездонную бросишься,

                         То в надзвездную высь улетишь.

 

                          От миазмов земных, заражающих,

                           Там очистись, в бурных морях,

                          Окупись в их струях освежающих,

                          В светозарных омойся лучах.

 

                          Забывая страдания жгучие,

                          Жизни пасмурной скуку и гнет. -

                          О, блажен тот, чьи крылья могучие

                          В высоту направляют полет!

 

                         Тот, чьи мысли, как птицы свободные,

                         Горделиво над жизнью парят,

                         Для кого дышат камни холодные,

                         С кем ручьи и цветы говорят.

 

В самой неприглядной  обстановке поэт может вызывать пленительные грезы:

 

                          Чтоб целомудрено слагать мои эклоги,

                           Спать подле неба я хочу, как астрологи,-

                            Из окон чердака, под мирный лепет снов,

                            Гуденью важному внимать колоколов.

                            Там подперев щеку задумчиво рукою,

                            Увижу улицу я с пестрой суетою,

                            И мачт, фабричных труб, необозримый лес,

                            И ширь зовущих пас к  бессмертию небес.

                            Когда ж придет зима с докучными снегами,

                            Все  двери, входы все закрою я гостям

                            И чудные дворцы в ночи моей создам!

                            И буду грезить я о горизонтах синих,

                            О сказочных садах, оазисах в пустынях,

                            О поцелуях день небесной красоты,

                            О всем, что детского бывает у мечты.

                             Пусть под окном моим мятеж тогда бушует,-

                             Меня он за трудом любимым не взволнует:

                             В искусство вызывать весны волшебный сон,

                             Из сердца извлекать я буду волны света,

                             Из мыслей пламенных – тепло и роскошь лета.

 

Чем совершение художественное построение, тем оно слаженнее, гармоничнее и общение с такими произведениями способно вносить душевную гармонию. Но все эти преимущества сглаживаются крупным недочетом: художественная деятельность в своих построениях не дает для жизни опоры, не делает жизнь надежной. Блаженство, даруемое художеством, длится лишь в момент захвата художественным произведением; по миновании захвата оно разрушается ярким сознанием разлада между действительностью и мечтой.

В общем, поэзия указывает скорее пути от жизни, чем в жизни. Она подобна крыльям, легко и свободно уносящим по воздуху или воде, но неудобным для передвижения по земле. Поэт, который стал бы руководствоваться в жизни обликами своего воображения, был бы  в положении взятого на палубу альбатроса.

 

                      Когда в морском пути тоска грызет матросов,

                      Они, досужий час желая скоротать,

                      Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,

                      Которые суда так любят провожать.

                      И вот, когда царя любимого лазуря

                      На палубе кладут, на снежных два крыла,

                      Умевших так легко парить навстречу буре,

                      Беспомощно влачит как два больших весла.

                      Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!

                      Краса воздушных стран, как он теперь смешон.

                      Дразня, тот в клюв ему табачный дам пускает,

                      Тот веселит толпу, хромая, как и он.

                       Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

                      Летаешь в облаках средь молний и громов,

                      Но исполинские тебе мешают крылья

                      Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Этот недочет возмещается в творчестве религиозном.

 

25. Религия делает жизнь верующих и легче, и полнее, и цельнее, и надежнее, и слаженнее, и краше, и отраднее, и возвышеннее. Она способна захватывать всецело. бог для верующего – надежда и устой жизни. Все скорби умиротворяются этой надеждой и упованием на эту твердыню. За пределами этой жизни религия сулит другую, лучшую. Общаясь с Богом, человек до него возвышается. Обоготворение человека – высший обет высшей религии. евангелие обещает верующим Царствие Божие, божию сыновность и лицезрение Бога, а некоторые отцы Церкви, например, Ирений, Ипполит, Климент Александрийский, Ориген, Афанасий Великий, Дионисий, Максим Исповедник, говорят, что конечная цель и судьба праведного человека не только его богоподобие, но и обоготворение. Религиозными учениями, догматами жизнь слаживается в соответствии с ними. Легенды, культ, обряды вносят в жизнь разнообразие и красоту. За религию, как за самое ценное сокровище, люди готовы жертвовать жизнью. Но, удовлетворяя большинству запросов к счастливой жизни, религия не удовлетворяет двум из главных. Она не освобождает жизнь, а ее закрепощает, порабощает, и не расширяет, а суживает. Но самой своей природе она ставит человека в зависимость от Бога. Чем сильнее религиозная вера, тем глубже эта зависимость  тем больше страх прогневить Бога. Верующий сознает себя «рабом божьим», «страх божий» становится руководителем его жизни. Признавая только своего Бога и свое учение истинными и отвергая, как безбожное и суетное, все с собой несогласное, каждая религия замыкает жизнь в свои тесные пределы, ее суживает, делает человека, говоря словами апостола Павла, «рабом правды»,то есть, как поясняет апостол, «того образа учения»,которому человек «от сердца себя предает». Какому бы учению человек от сердца себя ни предавал, он  этому учению себя порабощает; но тогда как  во всех остальных случаях выход из рабства легкий, открытый и свободный, религия провожает от нее отщепившихся злобой, угрозами, проклятиями. Это рабство и этот страх не  перед одним только Богом, но и перед всеми теми «божественными» учреждениями, обрядами, догматами, учениями, которые религией насаждаются. Из  всех гнетов, отягощающих жизнь, религиозный самый тяжелый. Нетерпимость, вражда, доходящие до свирепой и кровожадной ненависти к неверующим или  иноверующим, – отрицательные спутники религии. Чем выше религия, тем она для верующих дороже, тем поэтому деспотичнее и тем мрачнее ее жестокие спутники.

 

                                          Где за веру спор,

                                          Там, как ветром сор,

                                          И любовь, и дружба сметены…

                                          Агицы боли тут

                                          Жертвой не падут,

                                          Но людские жертвы без числа.

 

Средневековое католичество с его неустанными преследованиями «еретиков», с его «инквизицией» и кострами для сожжения свободно мыслящих ярко освещают все эти мрачные стороны религии.

Своей цепкостью в жизни религия свидетельствует, что она для жизни нужна. Она не только нужна, но и благодетельна. На известной ступени умственного развития она дает жизни соответствующие этой ступени руководительство. При отсутствии иного просвещения, в ней единственный свет; когда просвещение меркнет, она его заменяет. Только односторонний взгляд может, например, не признать огромной заслуги, которую оказала христианская церковь смягчению нравов и просвещению во времена варварства. Нельзя, однако, забывать, что все ценное и благодетельное может быть искажено и  извращенно. В своих извращенных формах религия служит орудием для  тех, кто желает «божией милостью» народ обуздывать и порабощать, и в  этих целях держать его в невежестве и мраке, и она в таких своих формах крепка силой своего грозного авторитета, отпугивающего с младенчества мысль о свободном к ней отношении. Но для людей свободолюбивых несносен всякий гнет. Жаждущий полной свободы не желает быть ничьим рабом, даже божьим.

26. Наука облегчает и обнадеживает внешнюю жизнь, давая средства пользоваться внешней действительностью и ее себе подчинять, но бессильна облегчить и обнадежить жизнь внутреннюю; утешить, успокоить, дать устой для внутренней жизни она не может. Она освобождает от предрассудков, разрушая их, но зато отрицает свободу и подчиняет все необходимости. Сосредоточиваясь на отдельных сторонах действительности, она суживает кругозор «Ученый» и «узкий специалист»-обыкновенно одно и то же. В жажде широкого, всеобъемлющего образования, свойственного многим ученым, обнаруживается философская наклонность; но взятая сама по себе, наука есть неизменно узость, специальность. Лишь благодаря этой сосредоточенности на частностях, насколько возможно, исчерпывающему их исследованию, она и может преуспевать. Она слаживает только теоретическую жизнь и не считается с эмоциональной. Эмоциональный покров, которым воображение прикрывает неприглядную действительность, ее холодно сбрасывается. Этим равнодушием к эмоциональным требованиям нарушается полнота жизни, так как жизнь соткана главным образом из эмоций. Скрасить жизнь она поэтому не может. Но она может, увлекая собою, заставить позабыть о житейских невзгодах, а самое научное исследование способно доставлять величайшую отраду. Делая человека господином над природой, она возвышает наше достоинство. Если религия считает человека рабом божим, то наука возводит его в «царя природы».

27. Таким образом, художество, религия и  наука достаточны для внутреннего благосостояния в одних отношениях и недостаточны в других. В отличие от этих  разновидностей внутреннего творчества, философия пытается удовлетворить всем требованиям, предъявляемым с внутренней стороны к счастливой жизни. Философия есть творческая деятельность, направленная к построению или к указанию основ, устоев для построения такого цельного и слаженного миропонимания, которое бы отвечало всем требованиям нашего духа, одинаково теоретическим, нравственным, эстетическим, помогало бы разбираться во всех сложных вопросах и давало бы для жизни руководство.

Философия пытается строить из данных знания или, что - то же, из данных действительности цельный и гармонически слаженный образ мира, руководствуясь как теоретической принудительностью, так и эмоциональными требованиями. Она обнимает науку и потому шире ее. Подобно религии, она направляет жизнь, дает ей руководство, устой, ее слаживает, облегчает. При упадке религии она ее заменяет. На закате древней мысли, в сумерках религиозного сознания, философы были врачевателями душ, духовниками, проповедниками, наставниками и воспитателями. Но философии не знакомы мрачные спутники религии. Насколько для человека возможно, ей чужда нетерпимость: она стоит за полную свободу, ею живет, движется и существует. Все свободолюбивые течения порождены и поддерживаются ею. она ни на кого не воздвигает гонения, никогда никого не заточала, не приговаривала к мукам, кострам, не казнила; напротив, за нее понесли эти кары многие. Свободный и ответственный только перед собою разум ее единственный властитель; помимо него, она не подчиняется никому и ничему, она никого и ничего не страшится, всего менее свойствен ей рабий страх. Бог для нее такая же мысль, как она сама. для нее не Бог строит человека по своему образу и подобию, но человек строит Бога по указанию своей природы. Больше всякой другой деятельности она ведет на простор. Открываемые ею кругозоры безграничны, Платон с вершины своего мира идей видит безбрежное море красоты, делающее невозможным раболепство перед единичным прекрасным. Бруно горячо призывает к упоению безконечностью, в которой смолкают невзгоды. Спиноза рассматривает жизнь под углом вечности, умиротворяющей страсти. Перед взором Фихте течет и волнуется и шумит вечный поток жизни, все собою роднящий. Для Гегеля: из кубка царства духа пенится бесконечность. Этой  беспредельностью философия вносит покой в мятущийся дух, облегчает то самозабвение и отрешение от личного для безличного, в которых нуждается измученная тревогами мысль. Сколь не велики радости жизни, отрадно, по верному замечанию Гете, исчезнуть для того, чтобы найти себя в безконечности, где нет ни горячих желаний, ни буйной воли, ни утомительных требований, ни строгого долга. В своем порыве на простор философии не стесняет себя никакими формами, может одинаково выступать и в строгом облике науки, и в роскошном поэтическом одеянии. Рассматривая сущее в стройном единстве и слаженности, она возводит прекрасное в верховный закон, делает краше не только единичную жизнь, но все мироздание. Она способна захватывать вполне и доставлять блаженство, она поэтому для увлекаемых ею, по признанию Платона «высший дар богов».

28. Для правильного понимания сказанного о разновидностях духовного творчества необходимы три ограничения.

Во-первых вследствие органического единства нашего духа все его деятельности переплетаются, так что вполне обособить их и дать для каждой точное определение нельзя.

Во вторых. ни одна из наших сложных деятельностей не раскрывает своего существа полностью не только ни в одном из своих произведений, но и вся совокупность произведений только отчасти осуществляет определяющий деятельность тип.

В третьих, направление деятельности известным типом нередко сопровождается единичными отклонениями в сторону ему противоположную; в сложных обнаружениях жизни ни одно общее правило не бывает без исключений.

Короче: на в одной из областей духовного творчества, ни в религии, ни в философии, ни в художестве, ни в науке, нет вполне отвечающих типу произведений, ни для одной из этих деятельностей нет точного определения. Всякое их определение всегда на основании того или иного частного примера может вызвать возражение.

Вопрос о большем или меньшем приближении к типу есть вопрос об оценке. Нам остается рассмотреть этот вопрос.

 

                                                      

 

 

 

X

Мера для оценки

 

1. Чем ценнее для нас поставленная нами цель, тем большего склонны мы ожидать от тех средств, которыми нам кажется возможным ее достигнуть; приблизительное достижение цели заставляет в этих случаях надеяться на полное. Наше внутреннее благосостояние нам особенно дорого. Поэтому мы с преувеличенными надеждами смотрим на то, от чего можем ожидать такого благосостояния. Оставляя без расмотрения, насколько полно ведут к этой цели, художество, религия, наука в указанных выше пределах, здесь нельзя обойти этого вопроса относительно философии. На длинном протяжении своей истории она многократно заявляла, что ей, и только ей одной, открыты безусловное, вечное и неизменное во всех трех наших ценностях – истине, благе, красоте. От нее ждут поэтому откровений, каких не способна дать никакая другая деятельность, жадно не разбрасывается от одного философского учения к другому, в надежде обрести искомое, и не находя его ни в одном, пытаются иногда заполнить этот пробел сами. Не трудно убедиться в тщете этих поисков и безнадежности попыток.

2. При обсуждении всяких построений, одинаково религиозных, философских, научных, художественных надо помнить, что все эти построения наши, человеческие и, следовательно, обусловлены нашей человеческой  природой. Из условий ее мы не можем выйти никогда, никаким способом и ни в каком отношении. Вместе с одним из поэтов можно сравнить нашу мысль с мухой, бьющейся в закупоренной бутылке. Как бы она ни пыталась выйти из этой бутылки, выход для нее закрыт, и на все она вынуждена смотреть сквозь стекло бутылки. Так и наша мысль заключена безвыходно в условии нашей природы и вынуждена рассматривать все в этих условиях. выставленное древним великим софистом Протагором положение «человек – мера всех вещей, существующих, что они существуют, несуществующих, что ни не существуют», бесспорно, так как, если бы мы и стали его оспаривать, мы оспаривали бы по человечески и таким образом косвенно доказали бы его справедливость. Этим положением намечается наша ограниченность. В особенности мы должны о ней помнить, когда говорим о безусловном, вечном, неизменном, безпридельном, все эти пышные слова, так широко распространенные в философии. От неправильного понимания этих слов не мало заблуждений как в самой философии, так и взглядах на нее.

3. Под безусловным  подразумевается условие, выше которого мы мыслить не можем. Но всякое наше условие обусловлено нашей человеческой  природой. Как бы мы  ни называли ставимое нами верховное условие – Богом, первоначалом, первопричиной, принципом, бытием, непознаваемым и проч., все эти понятия наши, человеческие. Мы можем и, по предыдущему, даже вынуждены утверждать, что нашей природой предполагается более широкая, чем наша, нашим сознанием – более широкое, чем наше, но и эти утверждения наши, человеческие. Человеческая природа – наивысшее условие всяких наших условий.

4. Этим наивысшим условием исключается вечность. по всем данным, которыми располагает наше знание, наш род возник и прейдет. Было на нашей планете время, когда человек не существовал, и наступит такое, когда его не будет. История земли свидетельствует, что уже множество животных и растительных родов и видов отошли в вечность, и для одних только людей нельзя  предполагать исключение. Никто не наблюдал происхождение нашей планеты и не будет наблюдать ее разрушения, но по всей совокупности сведений, которые у нас есть о небесном, планета наша, подобно нашему роду и всему остальному, что есть на ней, возникла и разрушится. Смерть поэтому стоит за спиной не только каждого из нас, но всего нашего рода всей нашей планеты. Мы можем создавать учения о безсмертии, о вечной жизни нашего существа в целом или только нашего духа, в ином или здешнем мире, но должны помнить, что эти учения созданы нами, смертными людьми, на смертной планете. Вечность может обозначать лишь продолжительность, которой конца мы не предвидим.

5. С неменьшей осторожностью надо пользоваться и понятием о неизменности. Нашим знанием удостоверяется не неизменности, а зыблемость и колеблемость всего, что лежит в его пределах; о том же, что лежит вне их, мы ничего ни утверждать, ни отрицать не можем. Мы достоверно знаем, что физическая природа нашей планеты многократно изменялась, что соответственно изменялся много раз и животный и растительный мир, а наши человеческая история свидетельствует о смене народов, царств, культур. Неизменны только наши точки зрения, ставимые нами условия, пока мы этих точек зрения и условий не изменили. Их неизменность в прошлом и настоящем, а не в будущем. Положения геометрии Евклида неизменны при условиях, трехмерного пространства; если вместо трехмерного взять четырехмерное или многомерное, возникает новая геометрия с новыми определениями, аксиомами, теоремами и т. д. Наша арифметика остается неизменной, пока мы  признаем неизменными величины, которыми считаем. Но если признать величины текущими, арифметика станет иною. Дифференциальное счисление имеет дело с такими переменными величинами. его результаты неизменны лишь потому, что мы ставим предварительное неизменное условие, к которому постепенно приближаемся. Или иначе, неизменны только отвлеченные, оторванные от жизни отвлекающей мыслью положения; но жизнь есть поток, все собою сметающий. Все наши неизменные положения так же хрупки, как и все наши людские дела. По верному слову поэта.

 

Река времен в своем теченье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей…

А если что и остается

От звона лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

 

Эти сильные слова нашего старого поэта следует неустанно помнить всем тем, кто пытается найти в человеческом вечное и неизменное.

6. Безконечность, безпредельность обозначают то, в чем мы не видим границ, пределов. Бесконечно большая величина для нас такая, которая больше всякой данной величины; бесконечно малая такая, которая меньше всякой данной. И бесконечность, и беспредельность обусловлены нашей природой так же, как и все остальные наши понятия. Наше конечное может представляться бесконечным какому-нибудь низшему существу по сравнению с человеком, как и, наоборот, наша бесконечность была бы конечностью для существа высшего, чем мы.

7. Положение «человек мира» есть частное выражение более общего, что все существует для какого-нибудь субъекта, для какого-нибудь сознания, налагающего на сознаваемое, на объект, свой отпечаток. Хотя нам прямо и не посредственно явно только наше сознание, непобедимая принудительность вынуждает нас признать сознание в других людях и других живых существах. Отличные от людей существа должны представлять вещи по-своему. Каждый род живых существ для себя мира всех вещей, точно так же как человеческий род – для себя. Объект всегда соотносителен с субъектом. Каков субъект, таков для него  и объект. 

8. Но и объекты всегда соотносительны, но только все относительно к кому-нибудь, но и к чему-нибудь. Все наши понятия соотносительны. Больше существует только по отношению к малому, хорошее – к дурному, теплое – к холодному, зеленое, синее, красное – по отношению к другим цветам и т. д.  и наоборот. Сознание чего-либо данного возможно только при перемене. Если бы мы от самого рождения жили в одинаковой температуре, одинаковом положении, одинаковом освещении и т. д.  то мы ничего из этого не сознавали бы.

Все наши состояния обусловлены поэтому двояко: нашей природой и, как ее следствием, соотносительностью их между собою.

9. Если бы не было нашего сознания, наш человеческий мир исчез бы. Для обморочного нет мира. Для мертвого – тем более. Если бы все люди умерли, перестали бы существовать и все наши человеческие понятия о безусловном, условном, относительном, соотносительном, вечном, преходящем, безконечном, конечном, неизменном, изменчивом и т. д. Для других живых существ мир продолжал бы существовать так, как они его сознают. Предполагая совершенное прекращение всякой жизни, что было бы с мирозданием? Наша мысль не вмещает полного небытия. Уже древние Элейцы указали на то, что такое небытие немыслимо и неизрекаемо, так как всякая мысль и всякое слово, следовательно, мысль о «небытии» и слово «небытие» существует, и тот, кто говорит о совершенном небытии, противоречит себе, утверждая бытие своими мыслями и словами. С другой стороны, несомненно, что все существует для какого-нибудь сознания, есть объект для какого-нибудь субъекта. субъект и объект – понятия соотносительные: без субъекта нет объекта, без объекта нет субъекта. Сознание без содержания так же невозможно, как содержание без сознания. Сознание  и его содержание, субъект и объект – данные неотрицаемые. Как бы далеко мы ни шли в отрицании, в основе всякого отрицания лежит это неотрицаемое. В этом неотрицаемом предел для нашей мысли. Но и субъект, и объект-понятие наши, человеческие. Пытаться постигнуть то, что лежит за пределом этого неотрицаемого, что не есть ни субъект, ни объект, чем обусловлена наша человеческая природа, бесплодно, так как всякая такая попытка – человеческая и разгадка если бы и была возможной, была бы опять человеческой.

10. Когда у нас нет ясной мысли, мы вынуждены довольствоваться неясным словом, а из неясности пытаемся выйти сравнением. Назовем то, чем обусловлена наша человеческая природа. Неисповедимым и уподобим это Неисповедимое египетской Изиде, лик которой закрыть бесчисленными покровами, так что, сколько бы мы  ни снимали их, он все-таки остается закрытым. Эти пелены – наши человеческие воззрения. Сколько бы мы ни пытались снимать их, чтобы дойти до сверхчеловеческого, мы никогда этой цели не достигнем, так как все, и человеческое и сверхчеловеческое, одинаково мыслится нами по человечески.

11. Обусловленность человеческим не означает отрицания нечеловеческого. С нашей человеческой точки зрения мы непобедимо уверены, что за нашим человеческим скрывается сверхчеловеческое, за личным – сверхличное. Это сверхчеловеческое и сверхличное неустанно вторгается в нашу ограниченность, побуждает нас рваться на простор в творческой деятельности, помимо нашей воли заставляет нашу мысль бить водометом, обольщая ее призраком беспредельно высокого подъема. Но для всякого подъема существует на  нашей планете предел, для мысли точно так же, как для водяной струи. Достигнув предела, мысль неизбежно падает, и чем выше подъем, тем больше она при падении разбивается, подобно тому, как брызгами разлетается слишком высокая водяная струя.

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится,

Как пламенеет, как дробиться

Его на солнце влажный дым.

Лучом поднявшись к небу, он

Коснулся высоты заветной

И снова пылью огнецветной

Ниспасть на землю осужден.

О, смертной мысли водомет,

О, водомет неистощимый!

Какой закон непостижимый

Тебя стремить, тебя мятеть?

Как жадно к небу рвешься ты!

Но длань незримо роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты.

 

Незримо – роковая длань, о которой говорит поэт, – лежащая в нашей природе ограниченность. Вторгающаяся в нас беспредельность с ограничичивается, стесняется условиями нашей природы, сверхчеловеческое становится в нас человеческим, сверхличное получает личную окраску.

12. Человек-мира столько же существования, как и оценки вещей. Не все существует для нашего благополучия, но все оценивается с наших точек зрения, применительно к созданным нами ценностям – благу, красоте, истине. Все эти ценности столь же многогранны, как наша жизнь, и все столь же изменчивы и преходящи, как все в нашей жизни, как сама наша жизнь. Безусловного, вечного, неизменного нет ни в области блага, ни в области красоты, ни в области истины. Устойчивы во всех этих областях только самые общие, формальные, отвлеченные от времени, места и содержания, определения. соответствие их с наличной, сложной, подвижной действительностью обусловлено расой, временем, местом, индивидуальностью. В оценке того, какие потребности, цели средства хороши и дурны, что в частности хорошо и нехорошо, нет согласия. У различных народов и даже у одного и того же народа, а порою и у одного и того же человека в различные времена, взгляды на это меняются. Еще меньше согласия в том, что красиво и некрасиво: общее определение прекрасного одинаково для всех, но каждый применяет его по-своему, влагает в него свое содержание. В теоретической области устойчива та принудительность, которая выражается в широких обобщениях, известных под названием законов мысли, и те определения, которые мы делаем, опираясь на них, и равным образом и существо того, что под эти определения подходит, так как существо здесь совпадает с определением. Круг, согласно с определением, есть кривая все, точки которой равно отстоят от одной, и существо всех кругов совпадает с этим определением. но взгляды меняются, теория, кажущиеся истинной в одно время, опровергается в другое, как заблуждение. До Коперника считалось истиной, что земля стоит, а солнце и звезды вокруг нее вертятся, теперь за истину признано противоположное. Многое из того, что теперь у всех на глазах, казалось несбыточным и невозможным: передача, в одно мгновение, слова по воздуху через сушу, моря и океана без видимого посредства, могла бы в прежние времена считаться осуществимой разве только волшебством. Древняя и средневековая физика и химия кажутся нам детскими и наивными; несомненно, в подобном же свете предстанут нашим отдаленным потомкам наши современные физические и химические воззрения. Одна только математика противостоит напору времени своими точными определениями, но и в ней есть одряхлевшие способы, сметенные новыми. Аналитическая геометрия, высший анализ, дифференциальное и интегральное счисление открыли новые пути, не снившиеся древним мудрецам.

13. При оценке следует различать между теоритической, практической а эстетической точками зрения. Становясь на первую можно не принимать во внимание служебное отношение донного к нашим целям, но рассматривать по руководству теоретических, познавательных требований, данное само в себе, в его внутренней природе, иначе – в его существе, и в отношении его к другим данным. Практическая точка зрения всегда предполагает отношение к нашему благосостоянию, эстетическая – принаровленность нашим вкусам, к тому. что нам нравится, что мы любим.

14. При теоретическом рассмотрении надо, в свою очередь, различать между объективной и субъективной точками зрения. Объективное рассмотрение не выходит из пределов данного и его отношение к другим данным в исключает отношение к нашей личности, устанавливает природу данного применительно к принудительным логическим правилам, по принципам согласованности мысли с собою, отсутствия противоречия, невозможности противоположного, достаточного основания. Субъективное отправляется от предвзятого взгляда, заранее установленной теории. Объективная точка зрения, как не выходящая из пределов данного и отношений между данными, остающиеся в этих пределах, называется имманентной.

15. Эта разница между практическим и эстетическим рассмотрением, с одной стороны, и теоретическим имманентным, с другой, соприкасается с различием между точкой зрения субъективной и объективной целесообразности. Оценивая с точки зрения субъективной целесообразности, мы отправляемся от субъекта, от разсматривающего, исходим из его личных целей. Выясняя с точки зрения объективной целесообразности, мы переносим цели в рассматриваемое, в объект, и с этой стороны обсуждаем его целесообразность. При этом удовлетворительное с одной точки зрения может быть неудовлетворительным с другой, и наоборот. Признавая известное данное дурным потому, что оно не отвечает нашим личным требованиям, мы становимся на точку зрения субъективной целесообразности: но мы можем находить, что то же самое данное вполне целесообразно и, следовательно, хорошо по отношению к самому себе, само в себе, или же что оно может удовлетворять другим требованиям, а не тем какие ставятся нами. Однако надо помнить что и объективная целесообразность в конце наша человеческая.

16. Нашу деятельность мы можем оценивать с различных точек зрения, но над всеми преобладает практическая, так как все, что мы делаем, мы делаем для достижения известных целей, удовлетворения потребностей, своих или чужих, или тех и других вместе. Например, теоретические приемы, которыми пользуется математик, оцениваются нами не столько сами по себе, сколько по отношению к той цели, которую математик ставит, т. е. к решению задачи. Художественное исполнение мы оцениваем применительно к действию, на нас производимому. Можно, правда, рассматривать деятельность и саму в себе со стороны с внутренней состоятельности и слаженности, но такое рассмотрение неполно: как уже было пояснено, в целевой деятельности существо и цель совпадают.

Напротив, при рассмотрении произведений деятельности может преобладать любая точка зрения - практическая, эстетическая или теоретическая. Рассматривая, например, философское произведение, мы можем с равным основанием ставить три вопроса: 1) зачем оно нужно, 2) гармонически ли оно слажено и прилажено к нашим вкусам, 3) убедительно оно или нет.

17. Оценкой произведений предполагается их понимание. Построения чисто формальные, отвлеченные, могут быть понятны из них самих; равным образом и все типическое, без местной и временной окраски, также и существо всякого данного, рассматриваемого в обособленности. Но все сложное, взятое в его непосредственности прямо из жизни, может быть понятно только из истории. Жизнь есть, поток, в котором всякое данное многообразно обусловленно настоящим и вырастает из прошедшего. поэтому полное объяснение взятого из жизни возможно лишь из современных взятому условий и из всего его прошлого, т.е. – из его историй. Не за чем обращаться к истории, чтобы понять теорему, что сумма углов треугольника равна двум прямым, или же смысл картины, на которой изображены лес, река, или же что-нибудь другое всем известное, или изображающее обычные чувства стихотворения и т. д., но сложные художественные, религиозные и философские произведения могут быть понятны лишь из их истории. «Божественная комедия» Данте, «Фауст, Гете, философия Платона, Аристотеля, Стоиков, Эпикурейцев, Канта и т. д, религия браминская, буддийская, парсизм, иудейство, христианство, магометанство и т. д. – все это раскрывает свой смысл и значение только в свете истории и без ее данных не может быть ни понято, ни оценено достаточно полно и всесторонне.

18. Каждое произведение есть обнаружение вызвавшей деятельности. Существо и значение как  деятельности, так и ее произведений, наиболее ярко выступают из произведений наиболее значительных. Значение определяется двояко: с субъективной и объективной стороны. Субъективное состоит в удовлетворении известной потребности, объективное в тех следствиях, которые из деятельности ее произведений для общежития выростают, или, иначе, в том, в какой мере данное есть делатель, или фактор, истории.

19. Субъективное значение философии было уже объяснено. Было сказано, что она отвечает определенной потребности, которой природа была тоже объяснена. Было также поставлено на вид, что потребность эта-достояние немногих, что у этих немногих она  колеблется между настоятельной и прихотью и лишь как исключение бывает насущной. Об этой слабой распространенности свидетельствует малый спрос на философские произведения сравнительно с произведениями религиозными и художественными и даже теми из научных, которые содержат прикладные знания. С библией, евангелями, житиями святых, кораном, буддийскими проновелями и легендами общалось и общается несметное количество людей. Храмы, даже в странах неособенно религиозных, часто переполнены. Неисчислимое множество находит усладу в том или  ином музыкальном произведении, в романсе, песне, в качестве исполнителей или слушателей, в разсказе, чтения или слушания сказки, повести, романа. Театры, концерты привлекают еще больше, чем храмы. В сравнении с этим бесчисленным множеством увлекаемых религией и художеством, число людей, увлекающихся философией, невелико. Только в некоторые времена спрос на нее бывал широкий. Так было, например, в римском обществе, когда философия заменяла религию, незадолго до возникновения христианства и в первые века его распространения. Подобное же наблюдалось в XVIII веке, когда философия оттенила религию, и в начале XIX, в дни торжества философии, в лице Канта, Гегеля, Фихте, Шеллинга. В обычном течении жизни она для большинства не существует или стоит на предпоследнем месте. Последнее место для большинства занимает чистая наука, совсем отторгнутая от жизни.

20. Но если философия отвечает субъективной потребности немногих, то ее объективное значение широко. Помимо желания народных масс она проникает в жизнь и становится крупным ее фактором. В современной культуре нет ни одной области, которая не была бы обязана чем-нибудь философии.

Всего сильнее вторгается философия в область ее наиболее близкую и сродную – в религию. Удел всех способных к развитию религией обогащаться формулами и догматами и переходить в религиозную философию в богословие. Современное христианство есть столько же создание религиозной, как философской мысли. Важнейший из его догматов – о Боге Слове по преимуществу философский. В еврейских священных книгах учение о творческом Слове божием намечено слабо и неясно. Оформилось это учение в христианском догмате благодаря греческой философии. О божественном Слове, как о мировом начале, учил впервые Гераклит в VI в. Это учение унаследовали Стоики, от них современник Христа Филон Иудейский, отождествивший Слово этих философов с еврейским Словом божием и возведший это объединенное Слово в божественное существо, к первородного Сына Божия. В евангелии от Иоанна это Слово, этот первородный Сын Божий, воплощается в человека, становится Богочеловеком. Если бы не было греческой философии, вся сложная догматика Бога-Слова отсутствовала бы. Учение о вечном, неизменном, всеблагом, всеправедном, всесовершенном Отце и Творце всяческих создано больше Платоном, чем библией. Догма бессмертия души чисто философская, только прилаженная к библейскому учению о воскресении и вечной жизни. Не было ни одного отца Церкви, который не был бы философом. Юстин Мученик, Ириней и другие греческие отцы отождествляли христианство с философией, и это отождествление было усвоено всем ранним средневековьем. Раздиравшие это ранее средневековье споры о естествах и природах Христа – философские. Аристотель в средние века был главной умозрительной опорой для догматики, сначала своими логическими трактатами, а в последствии также и другими. Он – создатель схоластики, в которой вершилась умственная жизнь средневековья. Мистика, развивавшаяся в христианстве с самого его начала широкой волной вместе с догматикой, есть направление столько же религиозное, сколько философское.

Не меньшим обязана философии и наука. Она порождена философией, лишь постепенно и понемногу отщеплялась от нее и вся зиждется на положенных философией основах. Учения о веществе, материи, силе, энергии, атомах, элементах, процессах, законах природы, эволюции, развитии и проч. Идут от философов. Ими же разработаны и пути научного исследования, дедукция и ндукция, анализ и синтез со всеми их приемами.

Социальные учения точно также создание философов. Коммунизм, социализм, анархизм, теория деспотизма, конституционализма, демократия, аристократии выдвинуты и разработаны философами. От них же идут и экономические теории. Господствующая теперь теория исторического материализма обязана им точно также. Ими же выдвинуты и истолкованы правила нравственного поведения. Учения о долге, как верховном нравственном законе, всецело философское, корениться в учениях Платона, Стоиков и Канта. Точно также всецело создание философии и другие нравственные теории – аскетизм, гедонизм, утилитаризм и проч. Учение о праве выработалось равным образом, при участии философов. Римское право оформилось на основах, положенных Стоиками. Различение между нравом естественным, гражданским, государственным, божественным тоже философское.

Не свободно от воздействия философии и художество. Эстетика, руководящая сознавательным художественным творчеством, отрасль философская. Главнейшие направления в искусстве – идеализм, реализм, романтизм, натурализм, символизм подсказаны философской мыслью. В основе каждого из них лежит философская теория.

21. Субъективная оценка философских построений всегда спорная, объективная - бесспорная. На вопрос, какое философское произведение лучше, истиннее, стройнее нет однообразного ответа. В философских построениях и в сочувствии им однообразного ответа. В философских построениях и в сочувствии им отображается эмоциональная сторона, а эмоции неизменно субъективны. Приверженность тому или другому философскому направлению, учению, увлечение той или иной философской системой есть всегда дело личной склонности, личного вкуса. Сколько голов, столько и философий. Оттого но философским вопросам трудно, по большей части даже невозможно, столковаться. Оттого и требования, предъявляемые к философским произведениям, самые разнообразные. Обыкновенно философское произведение более всего удовлетворяет самого автора. У каждого выдающегося мыслителя есть последователи, разделяющие с ним увлечение его теорией, но даже самые горячие из них перетолковывают по большей части его учение по своему, прилаживая к своим вкусам. Поэтому споры о достоинствах и недостатках философских построений бесплодны. Но при всяких спорах о достоинствах и недостатках объективное значение остается вне спора. Если нельзя дать бесспорный ответ на вопрос, какое учение лучше, истинее, стройнее, то можно дать вполне бесспорный ответ на вопрос, какое в объективном смысле значительнее. Значительнее то, которое дает много для жизни, захватывает широкие круги, определяет, как делатель, историю, ее издавна подготовляется и собою ее полагает. Чем длиннее и разнообразнее эта история, тем значение учения больше. Можно соглашаться и не соглашаться с Гераклитом, Сократом, Платоном, Аристотелем, Спинозой, Локком, Юмом, Кантом, Гегелем, Шопенгауером, Ницше и пр., можно хвалить их или хулить, но отрицать их значения для жизни нельзя.

22. Для каждого творца философской системы решающая оценка – его собственная. Для него, еще больше, чем для его последователей, система хороша, истинна, стройна постольку, поскольку его удовлетворяет. Подобно художнику, он сам свой высший суд. Прислушивание к чужим мнениям, подлаживание под них, огорчение отрицательной критикой всегда обличают слабость или даже отсутствие философского дарования, занятие философией не по призванию, считающемуся только с собою, а по внешним побуждениям. К «философской музе» применимо то же правило, что и к художественной:

 

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшись, не требуя венца;

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривая глупца.

 

23. Последнее особенно важно. Вследствие склонности к внушениям, свойственной многим, и малой у большинства оригинальности, большинство живет чужими мнениями. Нередко признаются ценными произведениями, одобренные критикой, и неудачными – ею отвергнутые. При этом обыкновенно забывают, что критик по умственной силе может быть не о критикуемого. Как распознать ум от глупости? Умственная сила определяется следующими признаками, отсутствие которых обозначает глупость. Умственной силой предполагается; 1) большой запас представлений, понятий, идей – богатство содержания, 2) обилие точек зрения – широта умственного кругозора, 3) большая подвижность мысли, легкость воспроизведения и выбора – свобода мысли, 4) схватывание разнообразия в единстве и единства в разнообразии – проницательность в анализе и синтезе, 5) подчинение разнообразия определенным точкам зрения – сообразительность, понятливость, 6) легкое и свободное различение оттенков и изгибов мысли – умственная чуткость, 7) легкость подбора причин к следствиям и средств к целям и наоборот – находчивость, изобретательность. У глупого умственный обиход беден, глупый «скудоумен»; мысль его закрепощена немногими точками зрения, она неподвижна – глупый упорен; он неспособен разобраться в сложном – непроницателен; он не изобретателен, не понятлив; него нет чуткости к оттенкам – он, например, обыкновенно не понимает шутки, даже «не тонкой»; он трудно схватывает причинную связь и действует не целесообразно, невпопад. Далеко не все философы обладают крупным умом, не в большей мере обладают им и критики.

24. Жизнь создается не столько людьми сильного ума, сколько темными народными массами с достаточным, даже порою высоким умственным уровнем для жизни практической, но слабым – для теоретической. Широкое распространение может из созданий духа получить лишь то, что соответствует этому уровню. С другой стороны, наш духовный организм, хотя и стремится к единству, достигает его лишь на мгновение. Даже крупные умы способны стройно объединить лишь немногое и в узких пределах. Безупречное в формальном отношении построение всеобъемлющих философских систем с богатым и разнообразным содержанием до сих пор никому не удавалось. В  каждом, даже не особенно богатом философском учении не мало противоречий, и чем учение в объективном смысле значительнее, тем больше в нем неслаженного. Но в каждом налицо, или по крайней мере подразумеваются, слаживающие, объединяющие точки зрения, одна или несколько. Чем этих точек зрения больше, тем учение плодотворнее. Каждый может выбирать из этого множества любую и пользоваться ею по своему.

25. Не в одной только философии, но во всех областях духовного творчества наибольшим успехом среди широких кругов пользуются не столько наиболее слаженные, сколько наиболее богатые содержанием и разнообразием точек зрения произведения. Религиозные учения особенно наглядно это доказывают. Христианское учение, например, принадлежит к наименее слаженным. Один из Отцов Церкви, Григорий Нисский, говоря о Троичности, заметил, что христианство занимает средину между иудейским единобожием и языческим многобожием. Это замечание о «средине» справедливо о христианском учении и в других отношениях. Для  многобожников оно многобожие, для единобожников – единобожие. Христос есть богочеловеком, он и Бог и не Бог, и человек и не человек. Христианство есть вместе и иудейство и не иудейство. Оно и религия разума, и мистика, отрицающая разум. Оно и религия свободы, и религия закона. Оно и проповедует близкую кончину мира, и полагает основы для прочной земной жизни. Оно и монархично, и демократично. Оно учение и народное, и философское. Оно и индивидуализм и социализм. Оно и нравственно строго, и нравственно милостиво. Оно и отрицает культ, и его признает и т. д. На каждый вопрос в нем  можно подобрать противоположные ответы. Оно, на взгляд одного средневекового философа, переливает всеми цветами, «в роде павлиньего пера». Нескончаемые споры, вызванные христианским учением, документально доказывают эти переливы. В них не слабость, а сила этого учения. Жизнь подвижна и разнообразна, и для нее нужно подвижное и разнообразное. Ко всяким духовным произведениям применимо то, что Гете говорит о драматических:

 

На массы ты лишь массой повлияешь,

Всяк что-нибудь на вкус отыщет свой.

Дав многое, ты многих оделяешь,

Тогда доволен всяк пойдет домой.

Разбей свой вкус, чтоб каждый видел крошку:

Им нравиться глотать подобную окрошку,

Легко принять, легко и сочинять.

Какая польза здесь им целое давать!

Ведь публика же все расщиплет понемножку.

 

«Окрошку», точнее по подлиннику «рагу», всякий желающий без труда может найти во всех крупнейших философских произведениях у Платона, Аристотеля, Канта, Гегеля и т. д. не исключая и Спинозы с его прославленной «железной логикой». Бесспорно, но всякая окрошка приемлема. Какая приемлема и неприемлема, определяется условиями расы, времени, места, индивидуальности.

26. В теоретическом отношении отсутствие слаженности – большой недочет. Но жизнь не считается с теориями. Она их создает и сметает. Ожидать полной и безупречной слаженности можно только в произведениях, возникших в короткий срок, но ее трудно ожидать от произведений, созданных продолжительной деятельностью. По верному замечанию Пушкина, только глупые не меняются, так как время не приносит им развития, а опыт для них не поучителен. И нельзя не согласиться с Бисмарком, когда он в одной из своих парламентских речей, в ответ на укоры в переменчивости, заметил, что если она недочет, то быть камнем – самое ценное в жизни. Все крупные умы или, меняли свои точки зрения, или обнаруживали уклон к такой перемене, или наконец, стояли на такой точке зрения, которая дозволяет различные уклоны. Платон, Шеллинг, Ренан типичные примеры.

27. Наряду с отрицательным отношением к отдельным философам, идет среди больших кругов отрицательное отношение к философии вообще. На философию, как и на всякую теорию, смотрят порою, как на праздное времяпрепровождение, и выражают сожаление, что столько блестящих умов понапрасну тратят силы, которые можно было бы  с пользой применить на служение народу, улучшение его быта, борьбу с социальным злом и неправдой, или же к усовершенствованиям в области прикладных знаний и их отпрыска-техники. С своей стороны, представители теоретической мысли склонны смотреть на деятелей практической жизни свысока и даже крупному социальному зодчеству и великим изобретениям техники отводить в жизни низшее место, чем построениях теоретическим.

Но вопросы социально-философские и притом не менее, а более спорные, чем остальные философские вопросы. На них возможны только такие ответы, за которыми следуют новые вопросы без конца. Нужно бороться против бедности, темноты, гнета – в этом все согласны. Но чем измерять достаток, каков нужный свет, как устранить гнет об этом споры без конца. Вдобавок, можно желать блага народу, но быть неспособным жить с  ним одной жизнью. Умственный аристократ может быть в толпе, но он чувствует себя не от толпы «среди них, но не от них». Напротив, прикладные знания и техника-область вполне определенная и в ней может трудиться с одинаковым для себя удобством и умственный аристократ и умственный демократ, первый в тиши кабинета или лаборатории, второй среди рабочих, как один из них.

28. Если поэтому нельзя противопоставлять философскую деятельность социальной, то для всестороннего освещения положения, занимаемого философией в жизни, не лишне ответить на два вопроса: 1) что для жизни прямо и непосредственно важнее, техника или философия, и 2) в какой из этих областей умственная сила обнаруживается больше.

С объективной точки зрения оба эти вопроса решаются в пользу техники. Если бы исчезла философия, прямой и непосредственной ущерб ощутили бы очень немногие, хотя косвенный был бы не малый: расцвет философии свидетельствует о высоте умственной жизни, и философии содействует этому расцвету. Высокое развитие техники возможно  только в высоко развитом обществе. Этот косвенный ущерб был бы тяжелым, но прямой отчасти возместился бы тем, что философия способствует не одному только духовному благосостоянию, но и состоянию, ему противоположному, может не только настраивать и слаживать, но и рассматривать. Продуманный философский синтез должен опираться на анализ: прежде чем строить, нужно разобраться в материале, из которого возводится постройка. С другой стороны, анализ, не завершенный синтезом, есть только половина пути. Но равномерная способность к философскому анализу и синтезу – удел немногих. Обыкновенно дают либо синтез, не основанный на анализе, либо анализ без синтеза. Построение первого рода, за редкими исключениями непосредственного прозрения, ничтожны. Взятый сам по себе анализ есть разложение, разрушение цельного. Склонность к философскому анализу, т. е. анализу всей вообще жизни, и главным образом духовной, без склонности к синтезу легко ведет к подрыву жизнерадости, к разочарованию. Одаренные такой односторонней склонностью мыслители вынуждены проклинать мысль, как орудие разрушения. Пример Амиеля, повидавшего в своем «Задушевном дневнике» свои муки, особенно красноречив. Без критики нет философии, но философская критика-орудие обоюдоострое. Нанося раны тому, что она критикует, она может больно, порой смертельно, ранить внутренний мир самого критикующего.

Напротив, исчезновение техники отозвалось бы прямо и непосредственно острой болью на огромном числе людей. Оно обозначало бы возврат к первобытной дикости. Культура движется прежде всего мыслью, работой головы, но и строящая рука для нее не меньше необходима, чем мыслящая голова. Эта рука такое же отличие человека от животного, как и его голова. Мы настолько привыкли к удобствам повседневного обихода, что не обращаем внимания на все то обилие умственной силы, которое нужно было для создания этих удобств. Колесо, винт, рычаг – какие, по-видимому, простые вещи, но сколько нужно было изобретательности, чтобы дойти до них. И те, кому мы обязаны этими и им подобными изобретениями должны быть признаны нашими величайшими благодетелями. Сложные технические сооружения – двигатели паровые, тепловые, газовые, нефтяные, водяные, электрические и другие, машины бумагопрядильные, бумагоделательные, скоропечатные набирающие и другие, разного рода физические приборы – телескоп, микроскоп, телеграф, телефон и пр., могут служить образцами продуманного и совершенного анализа и синтеза. Современная органическая химия в ее служении техники дает не менее блестящие образцы, перед которыми, но их проницательности, тускнеют самые яркие анализы и синтезы в философии. Если есть основание восторгаться могуществом человеческого ума и забывать из-за этого могущества отрицательные стороны нашего существа, то из-за подобных успехов науки в ее применении к техники. В произведениях техники закристаллизована умственная мощь наглядно, отчетливо и ярко без темных сторон. Эта мощь в сравнении с той, какая выступает в произведениях философии, религии, художестве, тем внушительнее, что материал, даваемый внешним миром, далеко не так уступчив, как почерпаемый из мира внутреннего, гибкий и податливый.

29. Такое сопоставление техники с духовным творчеством может показаться неприемлемым, как сопоставление разнородного. На деле, духовное творчество и техника-разновидности одной и той же творческой деятельности. Творчеству внешнему предшествует, как его условие, творчество внутреннее, технике – теория. Теорию нельзя отождествлять с философией: всякая философия есть теория, но не всякая теория есть философия. Техника опирается на научные теории и идет в уровень с ними. Чем развитие научные теории, тем развитие и техника. Техника есть практическая сторона научных теорий, их видимое завершение и оправдание. Теория, не имеющая ни прямого, ни косвенного практического применения, может иметь субъективное значение или же значение в области отвлеченных построений, но делателем общественной жизни быть не может. Практика, не опирающаяся на теорию, безотчетна, слепа и не может развиваться. Всякая сколько-нибудь сложная развивающаяся практика, по крайней мере в своих основах, всегда опирается на теорию.

С своей стороны, и практика содействует развитию теории частью прямо наводя на различные вопросы, частью косвенно, давая ей распространение и жизненость. Письмо, а затем книгопечатание – технические изобретения. Без них ни один из видов духовного творчества не мог бы достигнуть современной нам высоты, разнообразия обилия. Наша современная культура в значительной мере бумажная. Прекращение бумажного производства изменило бы жизнь в различных отношениях. Перестали бы печататься книги, выходить газеты, целая армия чиновников осталась бы без дела. Сократилось бы  и производство во всех отраслях духовного творчества. судьба нашей «бессмертной» мысли в значительной мере зависит от качества «тленной» бумаги. при огромном спросе на нее, главное теперь в ее количестве, а не в качестве. Современная бумага непрочная. Древние рукописи, написанные на пергамента, пережили тысячелетие и могут пережить их еще несколько, но книги, напечатанные в наши дни, обречены на сравнительно скорою гибель. При замене бумаги другим более прочным и более ценным материалом печаталось бы книг, вероятно, меньше, быть может, не в ущерб, а на пользу книжного дела. Древние говорили, что «большая книга – большое зло». Едва ли можно считать большим благом несметное количество книг, в котором нельзя разобраться. Но каждой специальности теперь целые горы книг. Золота в этих горах, надо думать, не больше, чем в горах каменных. Выбрать его – нелегкая задача. Древние разборчивее относились к тому, что заносили на пергамент или папирус: дорого стоил и материал, на котором писали, и работа переписчиков. Оттого, быть может, из древности и сохранилось главным образом ценное. В наши дни ценное тонет в общем книжном море. Виктор Гюго, сопоставляя архитектуру, как выражение мысли, с книгопечатанием, почти нераздельное взявшим на себя эту задачу, написал знаменитую фразу: «Это (книгопечатанье) убьет то» (архитектуру). Настанет, быть может, время, когда книга убьет сама себя. Печатается так много, что всего перечитать нельзя не только одному чтецу, но и всей совокупности читающих. Книги, не читаемые, не нужны, а ненужное сметается жизнью. Бумажное тление, на которое обречены книги, приговор, самой жизни над ними.

30. Впрочем, сопоставление техники с разновидностями духовного творчества далеко не новое. Оно ведет начало от Сократа и было одной из главных своеобразностей его беседе. Всякую деятельность он оценивал по соответствию или несоответствию с отличительными чертами техники: что подходит под них, хорошо, что не подходит, дурно. Только та деятельность должна быть признана вполне ценной, которая, подобно технике, может дать ясный отчет о том, как, почему, для чего делается то, что, делается, и оправдать себя или доказать свою способность и пригодность на практике. Теория и практика две равноправные стороны нашей жизни, но объективное, явное для всех или для многих значение всякая данная теория может получить только на зримой или вообще ощутимой практике.

31. Тем не менее, не в практике, а в теории светоч жизни. Практика в форме автоматизма свойственна всем животным, теория – только людям. Научные теории, при всей их важности для жизни, освещают лишь некоторые ее стороны, философия пытается осветить их все. Пусть она остается только при попытках, в них – широкий размах мысли, ее могучий полет. Высокий уровень культуры может быть лишь там, где есть такой размах и полет. Не расцвет практики и ее разновидности-техники его вызывает, напротив, умственный полет есть одна из причин высокого развития культуры, а потому и техники.

32. Как бы ни оценивать с субъективной точки зрения философию, не остается не отрицаемым культурным делателем большой важности. Без значения ее и ее история не может быть понята как следует все остальные истории. Уже поэтому она заслуживает внимательного изучения. Но философская литература, благодаря услугам книгопечатания, подавляет обилием. Всякий, чувствующий потребность поделиться своими философскими воззрениями обогащает ими книжный рынок. Из этого философского товара на чем остановиться? Прежде всего на том, что оправдано историей, как в субъективном и объективном отношении многозначительное, а из современности на том, что явно пролагает себе дорогу, на что есть спрос. Оправданное историей всегда ценно, но успех в настоящем нередко выпадает на долю кричащего ничтожества, тогда как признанное впоследствии ценным остается незамеченным современниками. Труды Шопенгауэра и Фехнера служат ярким образцом того, как сначала непризнанное завоевывает умы впоследствии. Шопенгауэр, испытавший на себе в первые годы по выходе его основного труда полное равнодушие, под конец жизни стал знаменитостью. Фехнер, имевший при жизни довольно почитателей, о для наиболее им самим ценимых сочинений не имевший читателей, теперь этими сочинениями господствует над руководящими мыслителями.

33. При огромном, ежегодно возрастающем, количестве знаний, с которыми приходится считаться всеобъемлющим философским синтезам, эти последние становятся все труднее и появляются не часто. Из них только немногие приковывают к себе внимание, остальные спокойно дремлют на полках книгопродавцев и библиотек. В настоящее время разрабатываются главным образом отдельные философские отрасли, логика и учение и познания, или гносеология, во главе других. Но эти отдельные разработки важны не столько сами по себе, сколько как устои для построения цельных систем. На эти последние современность всегда налагает свой отпечаток. Каким требованиям должны отвечать цельные философские синтезы в наши дни, чтобы дать субъективное удовлетворение и получить объективное значение как делатели общественной жизни. Изучение философии, как ее прошлой истории, так и в современных наиболее крупных обнаружениях, уполномочивает, по примеру Фехнера, выставит следующие принципы, с которыми современные синтезы вынуждены считаться:

1. Принцип теоретический. Наш век опытных знаний. Увлечение построениями чисто умозрительными, плодами неотягощенного знаниями простого «мыслящего ума» отошли в прошлое. С другой стороны, наличная действительность нас не вполне удовлетворяет, и на место ее мы желаем поставить иную, соответствующую нашим желаниям, надеждам, упованиям, чаяниям. Философские синтезы должны, поэтому считаться и с опытом, и с чаяниями. Мы должны опираться на данные опыта, но их постепенно расширять, углублять, повышать, чтобы перейти в ту сверхопытную область, которая подсказывается нашими чаяниями. Однако, и в этой области нельзя отрешаться от опыта совершенно, но следует идти по тому направлению, которое опытами намечается. Разбираясь в данных опыта и слаживая их в стройный и удовлетворяющий нас облик жизни, мы должны руководствоваться вполне определенными и точными, критерием истины, признавая за истину то, что при данных условиях культуры предносится нам с принудительностью, ясностью и очевидностью, исключающими приемлемость противоположного. Повсюду должна быть ясность и раздельность и не должно быть никакого тумана, а потому и  многословия, прикрывающего туман мысли. Возможность лучшей жизни покоится на вере, то есть на субъективной принудительности, но эта субъективная принудительность должна, насколько возможно, уступать место принудительности объективной, для всех или для многих общей. Или иначе, мы должны пополнить веру знанием, а знание – верой. 

2. Принцип практический. Порыв к самосохранению, вместе с подразумеваемыми им порывами к развитию, слаживанию, разнообразию и полноте жизни, в духовной области обнаруживается как порыв к полному и всестороннему удовлетворению. Вследствие этого мы должны признать ценным то, что отвечает такому удовлетворению, и не ценным то, что ему противоречит, должны поэтому отвергнуть все то, что способно внести разлад с жизнью, внушить мрачность, отчаяние, разрушить жизнерадость. Считаясь с запросами, предъявляемыми современной культурой к счастливой жизни, мы должны строить такое мировоззрение, при котором жизнь была бы и легче, и свободнее, и шире, и полнее, и цельнее, больше бы говорила нашему достоинству, была бы надежнее, слаженнее, краше, отраднее, притом не для нас только, но для возможно более широких кругов. Философия, по данным исторического опыта, всегда достояние немногих, но чем большие круги она захватывает, тем нужнее для жизни и тем ценнее.

3. Принцип эстетический. К основным свойствам жизни принадлежат ее красота, пышность и роскошь. С точки зрения внешней, физиологической, и  с внутренней, психологической, эти свойства неразрывны. Для первой они обозначают верховный подъем жизни ее наибольшую полноту, расцвет: со второй они определяются как богатство содержания, говорящего одинаково эмоциональной и мыслительной сторонам, и способного вызывать рой дум, грез, чувств. С той и другой вместе ими подразумевается соответствие нашим физиологическим и психологическим запросам, тому что нам нравится, что мы любим. Красотой, сверх того, предпологается единство в разнообразии, соразмерность, порядок, гармония – соответствие требованиям формальным. Только то философское построение может быть захватывающим, которое отдает одинаково должное и роскоши чувственного мира, и полету теоретической мысли. Или иначе, философское построение должно говорить в равной мере чувству и уму. Говорить чувству может только прочувствованное, уму – только продуманное. Философские построения должны прочувствованное, уму – только продуманное. Философские построения должны идти поэтому столько же от чувства, сколько от ума. Воодушевленность, поэтическая окраска, образность изложения намечаются этим требованием сами собою. Ничто не затрагивают нашего чувства и ума так сильно, как бающая вокруг нас жизнь. Чем больше философское построение черпает прямо из жизни, чем оно к ней отзывчивее, тем оно больше захватывает, тем жизненнее. Слишком яркое освещение испытывается порою болезненно, поэтическая дымка сглаживает яркий свет. Завет, данный поэтом философом Гете драматическим творцам, применим, с некоторыми ограничениями, и к философским произведениям:

Из жизни прямо зарывайте:

Ей все живут, хотя не всем

Она понятна и известна.

Но, где ни схватиш, интересна.

В обилье пестрые картины покажи.

Мерцанье истины под легкой дымкой лжи.

Вот средство верное сварить питье такое,

Чтоб всякий им остался сыт.